— Гроза, — с детским удивлением сказал Бринцев.

— С молниями, — добавил ван Хофф.

И помертвел. Одинаковая мысль в один миг пронеслась и в головах остальных.

— Ларс, какой уровень кислорода? — спросил капитан.

Биолог проверил и прошептал:

— Сорок… семь…

— О, богини! — задохнулся Сайто.

— Кронкайт, убежище! — скомандовал Мирский. — Саша, Майк, можете ему помочь?

— Еще счастье, что у нас нет ничего огнеопасного, — проворчал ван Хофф.

— Ага. Кроме нас.

Боты на сей раз не могли их уберечь, к тому же сами погибли бы от разрядов. Фронт приближался, и ветер набирал силу, сыпля в глаза песком и каплями дождя. Они чувствовали это, несмотря на фильтры и задернутые капюшоны, чувствовали озон и ржавый привкус пыли.

— А какая влажность?! — крикнул Мирский ксенобиологу.

— Что?! — прокричал в ответ Карлссон.

— Какая сейчас влажность?!

— Вероятно… тьфу!.. Вероятно, сто процентов.

— Проверишь?!

Последняя дыра, последняя распорка.

— Не… не понимаю!

— Что?!

— Снижается!

— Снижается?!

— И стремглав!

— В такой дождь?!

Без прожекторов они уже ничего не видели бы, мир вокруг погрузился во тьму. А потом вдруг запылал.

— Всё, внутрь! Быстрее, быстрее!

Семеро людей и шесть автоботов исчезли внутри бронированной сферы. Последняя машина взорвалась, когда в нее попал заряд в несколько миллионов ампер. Двумя часами позже, когда скачка всадников Апокалипсиса пошла на спад, они даже не стали ее искать. Ни один из них об этом не подумал, с удивлением глядя на изменившийся после бури пейзаж. И на два неба — одно над головой и второе, ставшее блеклым отражением первого, на тысячи илистых озерков.

— Да-а… — Ван Хофф почесал свой выдающийся нос. — Теперь и я чувствую себя одуревшим.

Оттого ли, что так им казалось более мужественно, первопроходчески, или по причинам еще менее рациональным, но они уперлись, что будут — сколько сумеют — идти пешком. По мокрому песку, обходя вымытые дождем ямы, лавируя между жалкими руинами фрактального лабиринта и мутными озерцами. Фыркая и проваливаясь по щиколотку в грязь, они все же шагали вперед, словно от этой жертвенности зависело невесть что. А может, и зависело. Или они просто не хотели перестать верить.

Ветер стал иным, чем ранее: монолитным, горячим, западным. Под его дыханием мигом твердела грязь и высыхали лужи, а неразмытые останки стен и трубоподобных структур трескались и осыпались, как оставленные на солнце песочные бабы. Из множества эрозированных холмиков выглядывали, словно обнажившиеся кости, какие-то белые и на вид более жесткие структуры — но тоже лишь до времени. Чем дальше они шли, тем более пусто делалось вокруг; пусто, серо и мертво.

Через пару часов марша первые контуры домов замаячили в далекой, запыленной перспективе, но никто из них уже не был уверен, достаточно ли у них отваги, чтобы идти дальше. У каждого было что сказать, но все молчали, боясь произнести то, чего не хотели бы услышать от остальных.

— Мы слишком устали, может отдохнем? — Капитан чувствовал себя обязанным сказать хоть что-то.

Но ван Хофф крикнул со злостью:

— Нет!

Мирский повел взглядом по лицам: тому — сосредоточенному, этому — напряженному, еще одному — хмурому, словно пейзаж, который их теперь окружал.

— А вы что? — обратился Мирский к остальным.

— Скоро будет темно, — сказал вдруг ни с того ни с сего Карлссон. — Да.

— То есть?

— То есть — идем.

Следующий километр они продвигались по абсолютно голой и плоской как стол ржаво-бурой равнине, единственным разнообразием которой были наплывы чуть более светлой пыли или пепла. Никаких плавных границ, предместий или застав. Город вынырнул перед ними в густом воздухе сразу, массивом небоскребных колонн и параллелепипедов.

Город…

— Нет… — простонал геолог. — Я не верю…

Это были даже не руины, а скалы, памятник некоего магматического извержения, произошедшего миллионы — если не миллиарды — лет назад, изрезанные силами природы в формы столь причудливые и одновременно симметричные, что, хоть издали, хоть вблизи, было легко поддаться иллюзии, что ты имеешь дело с результатом чьего-то инженерного гения.

— Эрозия, — Бринцев истерически засмеялся. — О, мы идиоты. Слепые наивные идиоты… Наш драный обезьяний мозг, обманщик!

— Но… почему? — крутил головой ван Хофф. — Ведь мы действительно видели! Огни, движение, коммуникации!

— Ты уверен? — спросил Карлссон.

— Уверен ли я? Конечно, уверен! Кроме того, почему «уверен»? Есть записи, у нас есть записи.

— И кто из нас их проверил? Кто поднял руку и сказал: «Погодите, может, сперва проконсультируемся с „Корифеем“»? Никто. — Ксенобиолог слабо улыбнулся. — А знаешь, почему? Потому что мы так сильно хотели видеть нечто подобное, что отключили рационализм, чтобы тот не мешал нам это нечто видеть. Как жаждущий путник, принимающий мираж за оазис. А что такое наша жажда, наш мираж? Они. Инопланетяне. Братья по разуму. Мы ищем их так долго, что надежда контакта превратилась в манию. Мы должны их повстречать, поскольку это raison d’^etre таких как мы, верно? И мы начинаем их видеть оттого же, отчего некто, достаточно долго глядящий в хаотическую совокупность точек, увидит в ней «Подсолнухи» Ван Гога. Или марсианские каналы… Или небоскребы на чужой планете. Наше благословенное и проклятое воображение. Это оно, а не какой-то местный разумный архитектор создало «город».