– Товарищ Пустельга? Виктор Михайлович? Это с охраны беспокоят. Тут товарищ Рябов до вас просится. А мы пропустить не можем - нет заявки. Это как, значит?

И хотя Виктор Михайлович умудрился и в трубку что-то такое сказать, как своим сотрудникам, но Елизавета Петровна уже говорила сухо и вежливо с товарищем Рябовым, который был сержантом косморазведки. Тем самым, что первым из людей ступил на поверхность планеты с длинным индексом вместо названия. Ну, тем еще, который поднял с почвы у самого трапа странное хрустальное яйцо.

– Так мне передали ваш интерес, - по-южному смягчая согласные и слегка окая говорил он Елизавете Петровне.
– Так я вам тут привез цельный ящик, значит... Чего ящик? Ну, этих, яиц хрустальных, значит. Сказано было - в вашу лабораторию. Я так сам и завез - мне не трудно по дороге-то.

Если снять такое в кино, никто не поверит. Как прыгала и орала вся лаборатория. Как летали белые листы бумаги над головами. Как поднимались шторы. Как потом все - все-все-все, от докторов наук до аспирантов - с грохотом и лихим посвистом ринулись вниз по широким лестницам института, игнорируя лифты. Как обнимали невысокого сержанта косморазведки Рябова и жали ему руку. Как он смущенно улыбался и отвечал, что ладно вам, товарищи, там этих яиц - завались. Я еще привезу, если что. И сколько хотите, столько и привезу, если что.

А потом все вместе несли ящик. Маленький такой ящик, как посылочный. В нем таких яиц, сказал сержант косморазведик Рябов, штук полста. Вся лаборатория выстроилась клином, раздвигая встречных. Сзади шли два аспиранта, которым не хватило места в первом ряду, и корчили страшные рожи всем, кто пытался перегнать процессию. А сам ящик несли, крепко ухватившись с двух сторон, лично Виктор Михайлович Пустельга и его верный заместитель Елизавета Петровна Забудько.

– И только вот не вздумай теперь при молодежи ляпнуть про бабу. Не прощу, - шипела сквозь зубы Елизавета Петровна.

Виктор Михайлович показывал недоумение седыми бровями. Вчера он свою принцессу - он говорил "королевишну" - не принимал, и уже забыл, о чем, собственно, разговор.

В лаборатории, тщательно заперев дверь и погрозив ей кулаком, Виктор Михайлович дал отмашку - вскрывайте.

В ящике, пересыпанные мелким белым песком, лежали и сверкали в солнечных лучах хрустальные яйца. Затаив дыхание все смотрели на них, предвкушая, сколько еще всего можно с ними сделать.

Но тут строгая Елизавета Петровна скучно сказала:

– Лежат.

Она была доктором и лауреатом. Она сразу увидела.

– Что?
– повернулся к ней всем телом Виктор Михайлович, уже ощущая всем телом вибрацию приближающейся катастрофы, как животные предугадывают землетрясение или цунами.
– Что, Лизанька?

– Они лежат.

Вынутые из ящика яйца лежали на всех плоских поверхностях в лаборатории. Просто так лежали. Ни одно не встало на острый конец. Даже на тупой - не встало. И были они, эти яйца, обыкновенным стеклом на вид.

– Ну, и что я теперь напишу в отчете?
– слабым голосом спросил Виктор Михайлович, когда очередное яйцо, подхваченное им, разлетелось в осколки о закрытую бронированную дверь.
– Что я напишу? Что мышка бежала? Хвостиком махнула?

– Молчи, Витя. Молчи. Будем снова связываться с Рябовым. Он сказал там этого добра - завались.

– А если там, как у той курочки-Рябы - только простые...

– Жили-были дед, да..., - начал грустно кто-то из аспирантов и тут же заткнулся, напоровшись на бешеный взгляд Елизаветы Петровны.

Заграница (добрая сказка)

Какой воздух! Это пахнет морем, горами, яркой южной зеленью...

– А раньше, представь, мы сюда просто электричками добирались. Долго, с кучей пересадок - но добирались!

– Как - электричками? А граница, таможня?

– Так ведь не было тогда никакой границы.

Иногда Виктор Петрович (для Маши - просто "Витечка") чувствовал себя невообразимо старым. Не в том смысле, что дряхлым или там с головой что... Нет, с головой и с остальным у него было все в порядке. Спортзал, утренние и вечерние пробежки - все это держало в тонусе. Вот, Маша опять же. Тут никакого лишнего веса не будет. А старым он себя чувствовал, когда вспоминал, как и где жил, что в своей жизни видел и что слышал. Как в фантастическом романе, однако!

Словечко это - "однако" - тоже из тех лет. Сейчас-то анекдоты совсем о другом. А раньше округлишь губы, выкатишь глаза, руки в стороны, присядешь на полусогнутых:

– Однако-о-о..., - и все сразу смеются.

– А как же тогда без границ? Это же просто анархия какая-то была, выходит?

Вот как объяснить симпатичному человечку - и ведь не дурра, совсем не дура!
– что могло быть и без границ, и не анархия никакая... И везде - примерно одинаково. И в другом городе зачастую чувствуешь себя совсем как дома. А теперь вот граница, проверка, таможня, паспорта, собаки...