Парень открыл дверь и практически влетел в туалет, роняя из рук почку сигарету и последние силы. Ему даже до принятия не было так херово, как сейчас. Он подумал о Лидии — внезапно и совершенно не к месту, а потом медленно подошел к умывальниками и оперся на одну из раковин. Ноги начинали подкашиваться, тело наполнялось такой слабостью, что в сознании стучала лишь одна мысль: «Если закрыть глаза — станет легче». Стайлз посмотрел в свое отражение, и теперь он видел — незнакомец в отражении улыбался. Улыбался вымученно и устало, но так, словно знал, что победа будет за ним.

— Ты — не я, — произнес он своему отражению, а затем внезапная головная боль сокрушила со всей силы. Стайлз закрыл глаза, ноги отнимались — он медленно опускался на пол, держась за раковину из последних сил. Жажда сковывала горло, а непонятно откуда взявшееся чувство голода вызвало тошноту. Стилински знал одно — из этого состояния его может вывести только Кира, но вместо нее он вновь подумал о Малии, а затем о Лидии.

— Ты — не я, — повторил он в пустоту. Темнота уже окутывала его. Оставался один маленький шаг — опустить руки и рухнуть в пустоту.

— Но я — это ты, — раздался чей-то голос из темноты, а затем сознание пронзил чей-то тихий, ужасающий и леденящий хохот.

«Он стоит рядом, — пронеслось в мыслях, — он совсем-совсем близко». Все звуки вокруг стихли. И воздух перестал быть в дефиците. Спокойствие окутывало. Мрак поглотил полностью. Сдаться в очередной раз было так банально, так… безвкусно. Вот он сидит на полу уборной, совершенно не понимающий, что с ним происходит. Вот он разрывается между двумя девушками — недоступной Лидией и вполне досягаемой Малией, вот он оказывается меж двух зол — прошлой реальностью и будущей иллюзорностью. Вот он во власти Киры и под покровительством Скотта. У него никогда не будет определенности. Темнота — это единственное, что не содержит в себе противоречий, так почему бы ей и не поддаться, черт возьми?

3.

Но тьма рассеивается слишком быстро. Ее растворяют капли холодной воды и чьи-то пронзительные крики. Они — как кислота — растворяют материю мрака, оставляя только шипение и едкий запах. Стайлз открывает глаза, а затем делает глубокий вдох и чуть ли не подрывается с места — в него летят холодные осколки-капли воды, а свежий воздух проникает в легкие и наполняет кровь пьянительным дурманом. Парень открывает глаза, но свет режет, и он снова зажмуривается.

Тьма кажется ему такой родной…

Удары по щекам холодными ладонями вновь приводят в чувства. Слух начинает возвращаться — из тумана все отчетливее и отчетливее слышится собственное имя, а потом еще смешение каких-то бессвязных между собой слов. Удары по лицу холодными и мокрыми ладонями становятся все ощутимее и ощутимее, раздражительнее и раздражительнее. Тьма теряет былую привлекательность — Стилински распахивает глаза, выпрямляется и перехватывает чьи-то руки со всей силы, что еще в нем пульсировала. Когда зрение приходит в форму (как объектив в фотокамере), а слух настраивается на нужные частоты — мир становится прежним, и парень окончательно приходит в себя.

— Ненавижу! — его отталкивают. Следующая пощечина, которая прилетает, адресована уже не с целью привести в чувства, а с целью подкрепить выплюнутое слово хоть какими-то действиями. Стайлз ошарашенно таращится на девушку, сидящую напротив, и пытается убедить себя в том, что это действительно Лидия, а не его личная галлюцинация.

— Да что с тобой не так? — срывается с ее губ. Она толкает его в грудь, и Стилински упирается в стену. Он не помнит, как Мартин подтащила его к этой стене. Он без понятия, как она вообще здесь оказалась. Но она сидит рядом с ним на коленях в растрепанных чувствах. Ее руки дрожат. Ее глаза — заплаканы, страх в них плещется так, что вот-вот польется через край. Стилински ощущает ее отчаяние, знает, каково оно на вкус, знает, что ее эмоции дадут ему большую силу, чем эмоции всех остальных вместе взятых.

Но Малия снова появляется перед мысленным взором, и Стайлз отворачивается от этой затеи.

— Скажи мне, — шепчет она, хватая его за запястья. — Скажи, что тебе нужно!

Он смотрит в ее сторону. Он устал. Правда, устал. Ему казалось, что после принятия той самой пиздец какой странной силы от Киры, его жизнь станет проще, но все только усугубилось — между ним и его друзьями пропасть, Лидия на взводе, Малия в больнице, а сам Стайлз теперь вот под властью таких приступов. Почему в его жизни все не так просто, как в фильмах?

— Нам пора на урок, — он пытается освободить свои руки, но Мартин резко тянет парня на себя. Между их лицами — какие-то жалкие пару сантиметров, между их душами — какие-то жалкие миллионы световых лет. От этого больно и хлестко.

— Скажи, — цедит сквозь зубы, — скажи мне правду.

— Правда в том, — он вновь ощущает слабость, но уже не такую сокрушительную, — что чем больше я стараюсь от тебя избавиться, тем сильнее ты липнешь ко мне. И чем сильнее я хочу приблизить тебя к себе, тем сильнее ты меня отталкиваешь.