– Давай будь!
– бросил Маркел Николаевич, не повернув к ней головы.

– Ну, как знаешь, - произнесла она с сорвавшейся обидой, ушла.

Он про себя обложил её матом. "Не знаешь, что ждёт тебя, семью, а туда же - обижаться!" Мучительно хотелось повернуться на спину, потянуться, но далее мысли об этом дело не шло. Постепенно его затянуло тупое забытье, время от времени сознание вспыхивало бешеным желанием понестись по времени назад-назад-назад - в бесценную жизнь до взрыва бомбы над Тоцким полигоном.

В коридоре прокричали:

– Неделяева к телефону!

Его подбросило. Он натянул брюки, рубашку, побежал к комнатам администрации, где в приёмной стоял на столе телефон, схватил трубку, лежавшую рядом с аппаратом.

– Неделяев слушает!
– сказав, застыл не дыша и жадно вдохнул воздух от голоса сына:

– Папа, понесло в твою сторону, в Челябинске чисто. Я еду за тобой! Будь в здании!

– На чём... едешь?
– спросил Маркел Николаевич, запнувшись от сердцебиения.

– Я договорился - на легковушке. Подъедем, дадим два коротких и длинный гудок, тогда выходи. Дождевик у тебя с собой? Надень!

Кровь забурлила, залив радостью сердце.

– Жду!
– почти выкрикнул он, подождал, когда сын положит трубку, пошёл в палату, где Сева тут же спросил:

– Что узнал?

– Сын за мной выехал на машине, - сообщил Неделяев со сдержанной гордостью.

Сосед, подойдя, разминая в пальцах папиросу и просительно улыбаясь, сказал:

– Возьми меня. Мне так и так нужно в Челябинск, чтобы оттуда в Курган.

– Не знаю, машина не моя и не сына, - уклончиво ответил Маркел Николаевич.

Он до того воодушевился грядущим отъездом, что не желал и намёка на малейшее бремя. Сева, однако, как и он, собрал вещи, словно получил согласие. Когда тёмной ночью снаружи донёсся шум мотора, раздались короткие и длинный гудки автомобиля, мужчины, надев дождевики, подняв вороты, подхватили чемоданы, сумки, устремились к выходу из здания. Вахтёр заслонил собой дверь:

– В это время не открываем!

Маркел Николаевич рявкнул на него:

– Сам тут подыхай!
– оттолкнул старика в сторону, а Сева сорвал с гвоздя на стене ключ, повернул в замке.

Они выбежали из корпуса, лампочка над крыльцом слабо освещала "победу" с работающим двигателем. Из неё выскочил сын Маркела Николаевича в непромокаемом плаще с капюшоном, накрывшим голову, взял у отца чемодан, чтобы поместить в багажник. Сева заговорил доверительным тоном, словно не прося, а сообщая нечто весьма важное для Неделяева-младшего:

– Я с вашим папой в одной палате. Не можете подвезти меня в Челябинск?

– Да, конечно, садитесь!
– сказал Лев.

Через несколько секунд вещи пассажиров уже были в багажнике, сами они быстро сели на заднее сиденье, а Лев, вернувшись на своё место рядом с шофёром, обернулся к отцу:

– Если у тебя тут знакомая, можем забрать.

– Уже уехала, - буркнул Маркел Николаевич.

Сын участливо спросил Севу:

– А у вас есть?

Тот ответил голосом замученного хлопотами человека:

– Несколько часов ничего не решают, уедет автобусом.

Он ни за что не хотел вновь выходить под открытое небо, хотя и был в дождевике.

– Едем!
– бросил сыну Маркел Николаевич, проверяя, до предела ли поднято стекло дверцы.

То же самое делал и Сева. Шофёр включил фары, развернул "победу", минуты спустя она уже катила грунтовой дорогой через лес.

В Челябинске, высадив попутчика возле вокзала, подъехали к новому дому, где Льву дали квартиру, попрощались с шофёром, на лестничной площадке разулись, чтобы, войдя, вымыть обувь в ванной над умывальником. Плащи, верхнюю одежду сунули в угол, накрыли клеёнкой с кухонного стола.

– Отнесём в прачечную, - сказал Лев, а пока он и отец на исходе ночи легли поспать.

105

Накануне в 16 часов двадцать две минуты в Сороковке взрыв встряхнул кирпичные корпуса завода номер 817. Одно из зданий обратилось в обломки. Взорвалась ёмкость из нержавеющей стали или банка, как её называли, помещённая в бетонированный каньон глубиной более восьми метров, полная отходов, которые накапливались при изготовлении начинки для атомных бомб.

На территории завода сидело в земле много таких банок. Бетонную плиту перекрытия над ёмкостью отбросило на двадцать пять метров. Плита весила сто шестьдесят тонн. Считается, что мощность взрыва была такой, как если бы взорвалось сто тонн тринитротолуола.