Приехав домой багровым с мороза, он, едва освободившись от тулупа, устремился к шкафу, достал зелёного стекла бутылку с немудрящей зелёно-белой этикеткой и, держа в правой руке, пальцами левой скребнул щеку, сказал про себя: "Ни к чему!" Возвратил водку на место, направился в кухню, там налил и выпил стакан вина, вслед за тем, указывая на трёхлитровую банку, велел Варваре, которая, как обычно, была в доме:

– Остальное подогрей.

Она спросила его, зачем вызывали. Тут же за столом сидела измождённая Анюта, нарезала кружочками лук к селёдке на ужин, силилась улыбаться. Он, не отвечая Варваре, обратился к жене бодрым голосом:

– А ну-ка веселей гляди!

– Ага, - прошептала она, потупилась.

Он вопросительно взглянул на Варвару.

– Всё, как и раньше, два раза рвало, - ответила та тоже шёпотом, хотя сидящая тут Анюта не могла этого не слышать.

– Должно пройти!
– произнёс он строго и уверенно и, помня заданный ему вопрос, объявил:

– Дело, по какому вызывали, относится к контролю за нашей работой, разглашению не подлежит!

Спать ложился пьяненьким. Приснилась дорога, по которой он не то шёл, не то ехал, по обе стороны смутно виделась сутолока неясных людских фигур. Проснувшись, сев перед печным устьем, подумал: "Ездил в Сорочинск туда да обратно, вот и сон про дорогу".

Под Новый год пришло письмо от сына. После поздравления и пожеланий "всего, что получше" Лев писал, что шлёт в исполкомы разных городов запросы насчёт обмена жилья. После аварии в Сороковке у него не лежала душа жить в Челябинске.

Прочитав, Маркел Николаевич прямо-таки заболел. Ему и подавно бежать надо, и давно он об этом задумывался, но как вырваться грибу из родной грибницы, хоть на неё червь напал?

110

Растерянность довела его до того, что в канун Нового года он продал коз, на деньги от продажи купил ящик шампанского, водку, зарезал козла и позвал полдюжины самых известных в селе пьяниц на пиршество. В дом к нему они входили опасливо - наверняка-де пёс легавый уготовил подвох. Но в них победила надежда на выпивон. Хозяин не был уверен в правильности затеи, и оттого в приказаниях, какими он встречал каждого:

– Раздевайсь без стеснения! Ты мой гость - не чей-нибудь!
– сквозила нервность.

Гости снимали истрёпанные телогрейки, лишь на одном оказался полушубок, не менее, как дважды прослуживший свой век. В комнату, где под потолком лучезарилась люстра тремя лампами-сотками, вступали, задерживая дыхание: всю середину большого обеденного стола занимали бутылки, теснясь одна к одной. Трезвые покамест гости садились с осторожностью, все будто проглотили языки. Варвара вносила из кухни козлятину, Анюта не захотела отстать - принесла вместительную миску с солёными помидорами.

Маркел Николаевич, стоя, взял бутылку шампанского, пальцем другой руки ткнул в одного, второго гостя и так, как если бы называл достойных наивысшей награды, объявил:

– Ты и ты!

Оба встали и тоже взяли по бутылке.

– Погнали!
– с той же нотой ликования крикнул хозяин, ударили хлопки, вино пенно наполнило бокал за бокалом.

Выпили за подошедший 1958 год. Когда закусили и стали откупоривать новые бутылки, Виктор Персиянов по прозванию Фриц вдруг сказал:

– Мне не доливать!

И долил себе в шампанское водку. Тут же это проделали другие, включая хозяина, который едва успел провозгласить: "За новое счастье!" - как бокалы были опорожнены. В свои права вступила гулянка без ограничения питья и снеди, о какой гости когда-то мечтали, но забыли - когда.

Персиянов, прозванный Фрицом за то, что всех, кто вызывал его недовольство, он именовал фрицами, обратился к Неделяеву:

– Когда людей раскулачивали, ты их спасал, Николаич! Есть в тебе хорошее! Другие его в тебе не видят, а я вижу и люблю тебя за него!

Пётр Цедилин, которого звали Прорвой за свойство, в неменьшей степени присущее каждому из гостей, припечатал пустой бокал к столу, чуть не разбив, с хрипом бросил Персиянову:

– Врёшь без стыда!

У оскорблённого лицо из розового стало пунцовым, он привстал со стула, вытянул руку в сторону обидчика, сидевшего довольно далеко по другую сторону стола, и, медленно сжимая кулак, яростно прокричал:

– Удавлю тебя, фрица пр-р-роклятого!

– Перестали!
– приказал Неделяев, а гость Коля Кур, о котором думали, что Кур - его кличка, а то была его фамилия, крикнул:

– Пьём за этот дом!

Мигом бокалы наполнились, кто хряпнул с кряком, кто без кряка, закусывая, возбуждённо заговорили: "Давно я шампанзе не пробовал!", "Как идёт пополам с москвичом!", "А я москвича только на треть...", "Давай по новой!", "Ну-кось я яблочка мочёного - огурцами только пьяницы заедают!"

Варвара и Анюта собирали в стопки пустые тарелки, чтобы унести и подать полные, у Анюты дрожали руки. Взгляд на ней остановил Алексей Салмин, известный под зловещим прозванием Людоед. В своё время он отсидел три года за кражу, а утверждал, что "отдал стране двадцать лет лагерей", хотя вся его жизнь проходила на глазах у села. Упившись, он как-то сказал: "Мы на лесоповале охранника обухом тюкнули, разделали и на костре жарили и ели. Сперва печень, почки, селезёнку, а после всё остальное. Вкус, как у хряка не кастрированного".