Спросил:

– Игумнов жив, нет?

Лесничий ел, не спеша с ответом.

– Из больницы его выписали, а больше я не слыхал о нём, - сказал нехотя.

"Выписали как безнадёжного", - заметил про себя Маркел Николаевич. Стал рассказывать, что делается с Анютой.

– Бульон только и может есть. Показать врачам, чтоб их приговор узнать? Если не рак, оклемается как-нибудь.

Дмитрий Сергеевич участливо согласился и заговорил о народных целительных средствах. За обедом обратился к Авдотье, научившейся в родной лесной деревушке пользовать недужных: как, мол, помочь заболевшей? Авдотья снабдила Неделяева фляжками с травяными настоями и настойками, сказала, что Анюте также надо ставить глиняный горшок на живот. В Саврухе должны быть женщины, которые это умеют.

Маркел Николаевич, вернувшись домой, подбодрил жену - теперь, мол, хворь изгоним. И, хоть час был поздний, отправился к Варваре.

В доме горела не электрическая лампочка, а свеча, озаряя на столе раскрытую книгу ветхого вида с бурыми пятнами на желтоватых страницах.

– Минеи четии читаю, - произнесла Варвара, суровая лицом.
– По какой нужде пришёл?

Неделяев мысленно повторил её вопрос, отметил: "Как выразилась-то! и важно до чего". Сказал, что делается с Анютой и что нужен кто-то - ставить ей горшок на живот. Варвара знала такую лекаршу: придёт-де к тебе завтра же утром. Пригласила гостя за стол, ничем не покрытый, с солонкой на нём, помимо свечи и церковной книги. Принесла чёрный хлеб на тарелке, чашку с водой, произнесла чинно:

– Прошу не побрезговать моим хлебом, солью.

Маркел Николаевич, отламывая по кусочку, кладя в рот, рассказал о взрыве в Сороковке. Варвара, сидя напротив, в свете свечи блестя чёрными глазами, не сводила их с гостя. Когда он умолк, заговорила с болезненным огнём:

– Одно за одним идёт! Указуется нам, всему людскому миру, что неверно живём. Будет ещё происходить страшное, будет!

Неделяев вздохнул, проговорил с досадливым сожалением:

– Я это понимаю, а другие? Смерть пятнает дом за домом, а остальные, пока их не посетило, живут себе, как жили. Что тут можно сделать?

– Можно!
– воскликнула Варвара.
– Я в исправление пошла и тебе помогу!

Маркел Николаевич попрощался, шёл домой в мыслях о том, как изменилась его стародавняя подруга.

109

Он поглощал красное вино, наращивая ежедневную норму. Лекарка ставила горшок жене на живот, а Варвара давала ей снадобья.

Когда-то в хозяйстве были три козы с козлом, после испытания бомбы хозяин их зарезал, дабы однажды не увидеть у них признаки болезни, что добавило бы ему страха за себя. Анюта после женитьбы упросила опять завести коз и больше птицы, но теперь больной становилось невмоготу управляться с хозяйством. Его приняла Варвара, своей живности не державшая. И воду в дом носила, стирала, гладила, мыла полы.

Анюту не отпускала рвота, желудок мало чего удерживал, кроме куриного бульона. Больная с плачем отказывалась от него в ужасе, что они окажутся без кур, но Неделяев категорично приказывал: "Ешь!" Когда осталось пять кур, велел Варваре покупать в селе петушков и молоденьких курочек, на деньги не скупился. Себе требовал варить супы из поставляемых издалека рыбных консервов, питался также тушёнкой, посылки с которой получал от дочерей из Куйбышева. И терзался памятью о годах до атомного взрыва, когда лесничий присылал дичь, а о радиации слыхом не слыхали. "Не дано было знать тогда, что за едой я не воздух - я само счастье вдыхал".

Горюя, он отметил: "Атом стали восхвалять". "Правда" поведала о замечательном достижении советской науки и техники: в День Конституции 5 декабря в Ленинграде спущен на воду первый в мире атомный ледоход "Ленин".

Вечерами Маркел Николаевич склонялся над рукописью, прихлёбывал из стакана вино, мысли путались, творить не получалось. Варвара читала Анюте в спальне Минеи четии, звала:

– Маркел, иди послушай во спасение!

Он жаловался:

– Голова болит, вроде как распирает изнутри.

Однажды, когда Анюта вышла по надобности, Варвара сказала ему:

– Мы должны страстотерпцами быть, как бы ни тянуло на грех.

Он посмотрел на неё в недоумении: она давно его не привлекала. Заглянув в себя, обнаружил, что его вообще не тянет к женщинам.

Варвара уходила ночевать домой, он спал в комнате сына, как привык её называть. Завелась привычка ночью вставать, уходить к печи, усаживаться на скамеечку и, открыв чугунную дверцу, вперять взгляд в пламя. Под потрескивание дров он ублажал себя грёзой: этот свой домашний огонь, укрывая от наставших морозов, обороняет его, Неделяева, и от страшного, которое хочет пробиться снаружи, неся смертельную болезнь.

Возвращаясь в постель, заглядывал к Анюте, зачастую не спавшей, говорил:

– Спи, спи! Выздоравливай!

Утром пробуждался с головокружением и давал себе слово поменьше пить.

Начальство, зная о его развившемся пристрастии, вызвало виновного пред свои очи, и, надев бараний тулуп, он в мороз середины декабря поехал на мотоцикле в Сорочинск. Довелось услышать о себе - "моральный разложенец". Его, как это называлось, "прорабатывали", напоминая, как превосходно он работал много лет, стыдили за "потерю лица", он оправдывался, что "водки и вообще ничего такого" не пьёт, "кроме красного вина". Влепили ему "строгача" - строгий выговор.