Я иду обратно в ванную, снимаю с крючка на тыльной стороне двери домашний халат и укрываю им ее.

— Он уже поехал в больницу, — говорю я.

Она кивает, а затем ее лицо искривляется и она снова кричит. Я беру ее за руку, но она ее отдергивает.

— Старайся глубоко дышать, — говорю я. — Старайся все это замедлить.

Она морщится. Я задаюсь вопросом, следует ли мне попытаться ее приподнять, но решаю, что пусть уж лучше это сделают парамедики. Я все еще не знаю, ушиблась ли она при падении или нет. Я не хочу еще больше осложнить ситуацию. Я и так уже ее сильно усложнила.

Я слышу, как раздается сигнал домофона. Я бегу в коридор, снимаю трубку, говорю им подниматься на лифте и нажимаю кнопку, чтобы отпереть дверь подъезда. Я жду, когда они доедут до нашего этажа.

— Сюда! — кричу я. — Она здесь.

Они вбегают. У одного из них — кресло на колесиках. Он оставляет его в коридоре. Я открываю для них дверь ванной. Когда они заходят, Джесс снова издает крик.

— Все в порядке, милая, — говорит тот из них, который постарше, наклоняясь над Джесс и осматривая ее. — Мы моментально доставим вас в больницу. Мне просто нужно убедиться, что вы себе ничего не сломали и что нет серьезного ушиба.

Он слегка приподнимает ее и, засунув руку под нее, ощупывает ее позвоночник и надавливает на нижнюю часть спины. Затем он просит ее пошевелить пальцами ног, и она делает это.

— Она теряла сознание? — спрашивает он, повернувшись ко мне.

— Нет. Думаю, что не теряла.

Он переводит взгляд на ее глаза и просит ее следить за ее пальцем, который он начинает водить из стороны в сторону. Затем он ощупывает ее шею и ключицы, после чего достает стетоскоп.

— Он, возможно, немножко холодный, — говорит он.

Он прикладывает стетоскоп к ее животу и передвигает его туда-сюда, а затем останавливается и прислушивается.

— С ним все в порядке? — хныкающим голосом спрашивает она.

— Да, — отвечает он. — С ним все хорошо. Мы сейчас вас приподнимем, посадим в кресло на колесиках и отвезем в больницу. Согласны?

Она кивает и, схватив себя руками за живот, стонет. Парамедики становятся с обеих сторон от нее и приподнимают ее. Полотенце падает. Я бросаюсь к ней и укрываю ее домашним халатом, стараясь прикрыть ее интимные места. Парамедики берут ее под руки и осторожно перемещают в коридор. Я подкатываю кресло на колесиках и наблюдаю за тем, как они медленно усаживают ее в кресло.

— Вы с ней едете? — спрашивает тот парамедик, который постарше.

Я, еще не успев ничего ответить, вижу, как Джесс отрицательно качает головой.

— Нет, — тихо говорю я. — Туда к ней приедет ее отец. Ей понадобится ее чемодан с личными вещами. Он — вон там, — говорю я, показывая на стоящий в коридоре чемодан.

Второй парамедик берет его.

— Ой, и еще кое-что, — говорю я, направляясь бегом в детскую и возвращаясь с автолюлькой. — Хотите, чтобы я вам помогла? — спрашиваю я.

— Нет, спасибо, — говорит он, беря ее у меня. — Я справлюсь и сам.

Джесс снова вскрикивает.

— Ну все, — говорит тот, который постарше, — уже везем вас в больницу.

Я смотрю, как они выкатывают ее на кресле из квартиры и закатывают в лифт. Я закрываю дверь, поворачиваюсь и иду в детскую. Там я начинаю плакать, опустившись на пол и схватив плюшевого медвежонка, которого я купила для своего внука. Внука, которого я уже не знаю, увижу ли когда-нибудь.

ЛИЧНОЕ СООБЩЕНИЕ

Анджела Гриффитс

21 сентября 2017 г.

Я всегда знала, что Ли не делал этого, Джесс. У них не было никаких однозначных доказательств его вины, потому что он не делал этого. Вот так вот все просто. Я, впрочем, также знала, что со стороны может показаться, что он это и в самом деле сделал. Вот почему я поступила именно так, как поступила. Я не горжусь тем, что сделала, Джесс. Я попросту запаниковала, когда приехала и увидела в коридоре твой чемодан. Потому что я тоже однажды вот так вот упаковывала чемодан, Джесс. И я тоже оставила его стоять в коридоре. Единственная разница заключалась в том, что я не смогла заставить себя реализовать свой замысел из-за маленького мальчика, который заметил этот чемодан там. Заметил и начал задавать вопросы. Очень неприятные вопросы, на которые у меня не было ответов. А потому этот чемодан был распакован до того, как отец мальчика пришел домой с работы, и маленькому мальчику было велено ничего никому об этом не рассказывать. Я не ушла, я осталась — осталась на недели, которые переросли в месяцы, а те, в свою очередь, переросли в годы. Я терпела при этом все, что на меня сваливалось, потому что я не могла решиться уйти и бросить своего маленького мальчика, а уйти и взять его с собой я попросту не могла. Я не могла позволить себе растить его в одиночку. В конце концов в коридоре оказался упакованным чемодан его отца, когда тот ушел от меня к другой женщине. Женщине, которая тогда была, возможно, моложе меня, но которая сейчас уже, видимо, пожилая. Такая же пожилая, уязвленная и сломленная, как я.

Вот почему я сорвалась. Вот почему я зашла в ванную, чтобы уговорить тебя остаться. А когда я увидела, что ты лежишь неподвижно на кафельной плитке и из раны на твоей голове течет кровь, я подумала, что ты либо уже мертва, либо умираешь. В ту долю секунды мне нужно было принять решение, остаться ли здесь и помочь тебе или же забрать Гаррисона и удрать. Сделать вид, что я приехала сюда еще до этого несчастного случая и, как обычно, забрала с собой своего внука на все утро, чтобы позволить тебе спокойненько принять душ.