— Да!

А сама не смотрю на себя в зеркало — стыдно. Я грязная, лживая запутавшаяся дрянь, и мне совершенно не нужен этот ребенок!

— Идем спать? — спрашивает с нежностью.

Глупый Егор. Ведь я не любила его ни одного дня наших «отношений». С самого начала только лгала и пользовалась, а теперь паразитирую на нем в его же квартире. Каков шанс, что ребенок — его? Чуть больше нуля? Нет, меньше, гораздо меньше. Этот ребенок может быть зачат лишь от одного человека. Того, кого я ненавижу всем сердцем.

Ночью беспокойно ворочаюсь, трижды выбегаю на кухню — глотнуть воды. В пересохшем горле пустыня. Пульс скачет как ненормальный. Я уже чувствую, как ребенок движется (хотя он толщиной с волос) внутри меня, как рвет мои легкие и терзает живот.

С утра я, разбитая на тысячу осколков, плетусь в офис. Звоню Ире, а та не берет трубку. С ней-то Лера уже поговорила или сначала попыталась возделать почву в виде меня? И вообще, как она, оклемалась после вчерашних угроз? Отправляю смс-сообщение с просьбой поскорее перезвонить. Волнуюсь.

Наш сайт грузится медленно. По спине пробегает холодок. Открывается главная страница, на весь экран выскакивает изображение мужского полового органа. Сверху большими красными буквами — неприличное слово. Внизу приписка про то, какая я скотина (конечно же, нецензурно). Не мы, не создатели, не курьеры. Одна я. По имени, фамилии, отчеству. И всё. Никуда больше нельзя перейти. Где картинки, где разделы и контакты? Что происходит?!

Ни до Леры, ни до Иры, ни до нашего внештатного программиста не дозвониться. В группе социальной сети отписываются непонимающие клиенты. Тревога разрастается.

Он решил втоптать меня в грязь, а заодно уничтожить «Ли-бертэ»?! Сволочь! Хотя мыслит правильно: бить надо по самому дорогому. Впрочем, мог бы себе шею сломать — когда-то мальчик по имени Никита был для меня дороже всех на свете. Клянусь, я бы даже всплакнула.

В довершении ко всему меня вырывает прямо на новенький кожаный диван кофейной расцветки. Я реву от бессилия и злобы, вылетаю из кабинета. В левом колене стреляет, нога подкашивается. Свожу зубы.

Черт!

Куда идти?! К Ире?! В полицию?! К нему?!

Я вынуждена ползти к Герасимову, иначе «Ли-бертэ» рухнет. Круг замкнулся. Он жизненно необходим как когда-то давно.

Тогда

19.

В больнице пахло страданиями. Тяжело, густо, беспощадно — вонь выбивала из себя. Первый день, когда Саша пришла в сознание, она тупо пялилась в потолок. По тому пробежали паутинки-трещины, и казалось: вот-вот он рухнет на голову. В палате лежало шестеро, но их Саша даже не различала — никого не было, кроме неё и потолка.

Её пичкали таблетками, вкалывали обезболивающие, от которых рассудок плыл. Но она всё равно расслышала сквозь туман: тяжелый перелом, вряд ли срастется как надо, возможно, Саша будет хромать всю оставшуюся жизнь. В остальном — никаких серьезных повреждений. «Бог отвел», — прошелестела бабушка.

Её нашли в кювете в осколках стекол. Вылетевшую через лобовое стекло покореженной иномарки. Кто-то вызвал скорую помощь, и Саша сама, когда очнулась, попросила позвонить бабушке. Та прилетела моментально.

— Расскажи милиции, что произошло, — требовала та, постаревшая мигом на десяток лет.

Саша разводила руками. Она решила сбежать — да-да, одна — и оказалась на шоссе. Как туда добралась? Пешком. А потом её сбил автомобиль.

— Александра, — бабушка теребила край одеяла, — не городи ерунды. Ты вылетела из машины. И с тобой был Никита Герасимов. Мне всё известно. Этот гаденыш предложил тебе покататься? Скажи правду, деточка! У него нет прав, его посадят. Он вел пьяный, да?

Саша молчала. Никакого Никиты она не помнит — ну и что, что машина принадлежит его родителям. Она сама, всё сама. И вообще, у неё провалы в памяти. Саше не поверили, а усатый полицейский, который записывал под диктовку её показания, напоследок бросил:

— Будешь врать — тебя упекут за ложные показания.

Но Саша не боялась тюрьмы. Главное — Никита. Как он, что с ним? Он жив?! Неделю она думать ни о чем не могла, кроме него. Засыпала после уколов, просыпалась посреди ночи и пыталась вскочить со скрипучей койки: где Никита?!

Много позже, спустя десяток однообразных дней наедине с потолком, до неё дошло: сложный перелом означает одно — она никогда не сможет заниматься гимнастикой.

Никита пришел нескоро, выловил момент, когда отлучилась надзирательница-бабушка. Его лицо украшали заживающие ссадины, а правая рука была перебинтована от пальцев и до запястья. Он выглядел виновато-пристыженным и постоянно озирался.