Саша влезла на второй этаж, отталкиваясь здоровой ногой и цепляясь ногтями. Блондинка, имя которой Саша не знала, удовлетворительно присвистнула. Ей вручили баклажку с пивом — за знакомство.

Артем по-свойски приобнял за талию. Саша понимала, что означает этот жест — она ему интересна. А он — ей?

Впрочем, ей было плевать. Душу сожгло письмом Никиты, и незаживающий ожог гноился. Шли дни, и с каждым новым Саша всё меньше понимала Никиту. Почему он так с ней поступил, чем она заслужила?

Ей понравилось сбегать из дома. Романтика безлунных ночей, сон урывками на вокзале — а почему бы и нет, чем плох зал ожидания? — никаких ограничений и рамок. Сама по себе что та кошка, гуляющая по краю забора. Жизнь без условностей — она пахла солью и полынной горечью.

Саша уходила без оглядки, когда её всё доставало: школа, учителя, даже бабушка. Та как заевшая пластика твердило одно: учись-учись-учись. Зачем Саше учеба, когда перед ней открыт весь мир — манящий, бескрайний, громадный мир.

Она часами бродила вокруг дома Никиты. Девятый этаж, крайнее окно, приглушенный свет настольной лампы. Смотрела наверх и мечтала: вот бы чутье заставило его глянуть вниз — и он бы заметил крохотную фигурку. Сердце бы его кольнуло, он выбежал бы к ней навстречу, закружил бы в объятиях. Они бы объяснились, и оказалось, что расстаться им пришлось по просьбе Никитиных родителей. Да-да, наверняка мама убедила сына: он бросает неугодную девчонку, и за это их не сажают в тюрьму (или что там делают с подростками?) Вот бы он выбежал и сказал правду!

В её мечтах выстроился частокол из «бы».

Иногда окно приоткрывалось — ну же, бормотала Саша одними губами. Но, увы.

Тогда она срывалась и, ковыляя, убегала подальше. Слезы застилали глаза.

— Давай останемся друзьями, — цедила она. — Ну, конечно, давай…

Где же ты, друг, когда так нужен?!

Она возвращалась домой через день, не позже, уставшая и соскучившаяся. Обнимала бабушку и падала лицом в подушку. Она сдалась. Она слабая. Она вновь променяла бескрайнюю свободу на домашнюю клетку.

Бабушка даже не запрещала ей сбегать, напротив, просила одного: не ввязываться в неприятности. Говорила:

— В тебе больше ума, чем дурости. Ты как твоя мама, побегаешь и перестанешь. Главное — не покалечься. И возьмись за учебу, пожалуйста!

Но потом Саша устала и от побегов, и от бесцельного просиживания возле дома того, кто когда-то называл её птичкой. Былое поросло травой. И однажды птичка упорхнула, не собираясь никогда больше возвращаться к тому подъезду. Кольцо, приятно сдавливающее палец, она в тот же день сняла и забросила в шкатулку. Если уж забывать — то совсем.

21.

— Ты вылетишь из школы, — предрекла бабушка, рассматривая размашистое замечание в дневнике. — Окончишь одиннадцатый класс со справкой.

В её словах не было угрозы или обиды, только констатация факта. Бабушка давно смирилась с непокорной внучкой. Тем более ничего дурного Саша не творила — да, ей не давалась учеба, да, она не прозябала сутками за учебниками. Зато не курила, почти не пила и в неприятности не ввязывалась. Больше не ввязывалась.

— Ба, не грузи, — Саша щелкнула пузырем из жвачки. — Никто меня не выгонит под конец учебного года.

Директриса же не чокнутая, чтобы волоком тащить Сашу целый год, а потом взять и вышвырнуть. Ну, настрочила математичка гневное послание — да и пошла она лесом.

— Не выгонят, так аттестат попортят. — Бабушка полистала страницы, половина которых была исписана красным. — А ты на финишной прямой. Ох, волнуюсь я!

Финишная прямая. Как же Саша заколебалась слышать это словосочетание! Его твердили повсюду: учителя, друзья, даже с экраном телевизора какой-нибудь очкастый или усатый дядька то и дело повторял, что нынче у одиннадцатиклассников финишная прямая. Через две недели выпускные экзамены, ЕГЭ, будь оно неладно. Саша сдаст их и будет свободна. И уедет на Черное море с ребятами, как и планировала.

— Бабуль, не переживай, прошу тебя… Кстати, я летом уеду на три месяца в Крым. Ладно? Артемка нашел нам подработку аниматорами и домик у моря за копейки.

— А экзамены? А поступление в институт?

Саша состроила гримасу.

— Да ну этот институт, я пока не собираюсь продолжать учиться.

Она планировала годик отдохнуть, не перед кем ни о чем не отчитываясь. Постоянная нервотрепка порядком надоела. Саша и грубить-то математичке стала от того, что запарилась объяснять нормальным тоном. Та её слышать не желала, твердила жабьими губами: бу-бу-бу, ты у меня, свиристелка, итоговую контрольную завалишь и вылетишь из школы пробкой. Слово-то какое дебильное, свиристелка.