– Понял, князь-батюшка, как не понять? Исполню, комар носа не подточит.

– Ладно, нахваливаться.
– отмахнулся от Фролки князь.
– Да и сам, когда на рынок пойдёшь, скажи Малаю так, чтобы ни одна душа не то, чтобы не слышала, но и не видела. Понял?

– Понял, князь-батюшка. Сделаю.

***

А здесь даже и думать не надо, всё верно было сказано: "...думаете нам, царям, легко?", хоть и сказал это как потом выяснилось, "царь, не настоящий". В самую точку было сказано, видать успел самозванец прочувствовать всю глубину нелёгкой царской профессии.

Судите сами, у царей и у князей (князья, это те же цари, только называются по другому), жизнь будет похуже, чем у какого-нибудь бродяги или забулдыги. Тем же бродягой человек может стать или не стать, то есть выбирать может, если не дурак законченный, а те же царевичи и княжичи выбора такого лишены. За них, причём за сотни лет до их появления не свет, всё было решено, постановлено и утверждено. Вот и получается: родился царевичем или княжичем, извиняй, хоть ты и не виноват, но и мы не виноваты, поэтому, придёт время, рабочее место освободится, садить на трон и царствуй, княжествуй, управляй государством одним словом.

Опять же, что царям, что князьям, зарплату никто не платит, получается, бесплатно работают, а пенсионного возраста и самой пенсии у них вообще нету. Только и требуют все, мол охрани, предоставь, обеспечь, чтобы я жил хорошо и счастливо, ну и богато разумеется. А царю или тому же князю куда деваться? Обеспечивает конечно, ничего не поделаешь, профессия такая.

Все эти рассусоливания к тому, что, ну получается так: цари и князья, они на самом деле как бы две жизни имеют, наверное в виде премии за труд тяжкий и неблагодарный. Одна жизнь, это та, что в нарядных царских одеждах происходит. А вот вторая жизнь, она тоже происходит, только её мало кто видит. Судите сами, взять хотя бы князя-батюшку, он ведь тоже человек. Не будет же он круглые сутки на трое сидеть и государством командовать? Ему и попить-поесть надо, причём сделать это так, чтобы наесться, а не восседать на каком-нибудь пиру и неизвестно кем придуманным всяким там дурацким правилам придерживаться. В баню надо сходить, не будешь же всю жизнь немытым? Ну и конечно же сходить до витру, без этого тоже никак. Кто не согласен с последним, назовите мне хоть одного человека, который до этого самого "витра" ни разу не хаживал?!

Обычно вечером, когда государство более-менее успокаивается, все дела, которые надо было сделать за день, сделаны, у князя и начинается та самая, вторая жизнь. А вот интересно, только сейчас эта мысль голову посетила: у того же князя какая жизнь настоящая, та, которая на троне, или та, которая после трона, в личных покоях, куда посторонним вход строго-настрого запрещён, происходит? Скорее всего, ответа на этот вопрос надо у царей-князей выпытывать. Только вряд-ли они на него смогут дать ответ и не потому, что все такие из себя важные, а скорее всего потому, что и сами толком ответа этого не знают.

***

День, хоть и незаметно, но ожидаемо превратился в вечер, и слава Богу. С делами княжескими и государственными на сегодня было покончено, значит можно и отдохнуть. Ну хотя бы снять с себя всю эту одёжу княжескую, больше на облачение для рыцарского коня похожую. Хоть и блестит и красивая вся, но дюже тяжёлая зараза, и неудобная. Можно переодеться в самую обыкновенную рубаху и такие же порты. Вместо сапог, которые почему-то постоянно жмут, сунуть ноги в самые обыкновенные полуваленки, по щиколотку обрезанные, мягкие и ноге удобные. Да и поужинать можно не так, как принято и чтобы всё красиво выглядело, а так, как нравится и хочется - где ложкой, а где и руками, всё равно никто не видит.

Ну а после этого можно и отдохнуть, на лежанке поваляться или книжку какую почитать. Вот только с книжками у князя неприятность получалась - возраст, он и есть возраст, а значит, зрение уже не той остроты, да и темновато в самых-самых личных княжеских покоях, ничего не поделаешь, вечер на дворе. Вот поэтому после сытного ужина князь предпочитал вообще ничего не делать и старался ни о чем не думать, а просто прилечь на лежанку, не было у него роскошной княжеской кровати, не любил, лежать и тихонечко подрёмывать, пока не уснёт.

Князь уже было и дремать начал, как в дверь опочивальни кто-то робко, как та мышь, скрестись начал.

– Ну, кто там?
– недовольно крикнул князь.
– Ни днём, ни ночью от вас покоя нет, бусурмане!

– Это я, князь-батюшка.
– в приоткрытой двери появилась наглая физиономия Фролки.
– Купца Малая до тебя привёл.

– Привёл говоришь?
– дремотное настроение как рукой сняло.
– Веди давай. А сам разгони всех, кто поблизости шляется, скажи, я приказал, и неотлучно у дверей будь, смотри, чтобы не проник никто.

– Понял, князь-батюшка, всё исполню так, что довольным останешься.
– ну не может этот подлец и слова сказать, чтобы не поскоморошничать.

Купец Малай представлял из себя мужчину чуть выше среднего роста и совсем без пуза, которым почему-то всех без исключения купцов наделяют. Был он строен, но стройность эта происходила не от постоянного занятия каким-нибудь там воинским искусством или ещё чем, а была природной, родителями даденной. Волосы Малая хоть и были подёрнуты сединой, но не сильно, поэтому почти с полной уверенностью можно было сказать, что лет ему где-то около сорока, ну во всяком случае, не более пятидесяти. Венчали же его наружность глаза, по молодому яркие и пронзительные. Такие глаза за одну секунду всё увидят, поймут и запомнят. Насчёт того, представлял-ли купец Малай какой интерес для женщин, кроме финансового, разумеется не скажу, об этом у женщин надо спрашивать.