Шрифт:
– Как бы он не рассердился, парнишка-то, коли увидит меня рядышком с тобой на этой самой канапе с пружинками, - топотом осведомилась Резеда у хозяйки.
Та не успела ничего ответить. Внизу хлопнула дверь. Легкие, молодые шаги прозвучали по лестнице. Портьера колыхнулась, Обе старухи, смертельно побледнев, поднялись с дивана и для чего-то встали на цыпочки.
В столовую вошел стройный молодой человек, с головой, похожей на упрямую голову Диониса, и с очаровательной ямочкой на правой щеке. Это был Бен, канатный плясун. Он увидел обеих старух и тотчас же подошел к ним, отвесил самый почтительный поклон и поцеловал руку сперва хозяйке, потом Резеде.
Хозяйка, трясясь от страха, сунула поцелованную руку между складками юбки и багрово покраснела.
– Бен, голубчик, не откушаешь ли стопочку… то есть не разопьете ли вы чашечку этого самого китайского чаю, что тут заварен на манер земляничного листа? Уж мы с мадам Резедой хотели было за стол сесть…
Канатный плясун еще раз поклонился и о самым рыцарским видом предложил мадам Резеде руку. Если б ее вели не к столу, а на - кухню, чтоб употребить там на пожарскую котлету, старуха едва ли чувствовала бы себя более удрученной. Она положила руку на крепкую ладонь юноши, шагнула, приседая, вперед, затрясла носом, так и довела свою персону вплоть до самого стола, где с облегчением уставилась на сахарницу - предмет, по видимому, ей вполне знакомый.
– Вон энтакая сахарница была у Машки-Побегушки, когда она бывало заваривала, себе ромовую настойку… Положит бывало четыре куска…
– А помнишь Польку, так та еоже чай пила!
– поспешно вставила хозяйка, чтоб перевести разговор на другую тему.
– Как же и Польку помню. Последний кавалер у ней был из венгерцев. Сколько, она, бедная, слез процедила, когда он сволок ее чайник вниз по лестнице и расшиб его на каске у полицейского. Как же, помню, два года отсидки за буйство.
Бен Тромбонтулитатус выслушал не моргнув. Он тщетно ждал, чтоб которая нибудь из старух занялась хозяйством. Но, не дождавшись, подсел к серебряным чайникам, разлил чай по чашкам и две из них поставил, перед старыми леди, отшатнувшимися от них как в припадке водобоязни. Хозяйка однако-же сделала геройское усилие, Она ухватила чашку за ручку, поднесла ее к губам, опрокинула себе в рот, едва почувствовав что, кипяток обжигает ей глотку и язык, прожженные раз навсегда совсем другой жидкостью.
Благополучно покончив с чаем, хозяйка выпучила багровые от слез глаза на стол нашла лимон и отправила его себе в рот, точь в точь как кусочек огурца, - на закуску..
– Очень вкусно, - страдальчески проговорила она, заметив вопросительный взгляд юноши, - так вкусно, Бен, голубчик, что жалко даже пить все сразу, ей-ей.
– Это мне напомнило нашу последнюю вылазку, - хриплым шёпотом заговорила Резеда, отодвигая от себя чашку.
– Я и Булка-Луиза были безработные. Я-то из больницы, а у Булки-Луизы… эй, да вы и не знаете, верно, что так кликали в те времена вашу мамашу! А у Булки-Луизы, говорю я, были свои счеты с полицией по поводу медицинского билета. Ну вот, куда нам деваться? Улицы, вы не поверите, выслеживались, как банкирская контора. Мы в ресторан, сели и задумали спросить себе что поприличней. Долго искали но карте, а она, ваша мамаша, говорит лакею: «Дайте нам, - говорит, - две порции сифону, но только, - говорит, - без всяких напитков, потому - мы непьющие». А вас, заместо уважения, по затылку, да по затылку, да вытолкали прямо на полицейского.
Бен опустил глаза на скатерть. Хозяйка исподтишка дернула Резеду за платье. Старуха тотчас же умолкла, и, так как перед ней не было никаких ресурсов, кроме налитой чашки чаю, она собралась уходить. Обе приятельницы долго целовались в губы и жали друг другу локти. Наконец Резеда отерла слезы, шепнула Булке-Луизе пару-другую слов утешения, вроде «крепись» и «плюнь да зажмурься», a дотом отбыла вниз по лестнице в сопровождении долговязого лакея, корчившего всю дорогу несносные гримасы…
Канатный плясун и его мать остались одни:
Старуха отворотила побледневшее лицо от сына и глядела в окно. Худые пальцы ее, унизанные кольцами, дрожали. Маленькие замученные глаза полны скрытого ужаса.
Бен сделал между тем самое довольное и даже веселое лицо в мире. Он положил невзначай ладонь на дрожащие пальцы старухи. Он произнес дьявольски веселым. голосом:
– Мамаша, хорошо вам теперь живется, а?
– Уж куда лучше, Бен, голубчик!.
– Никто вас не посмеет пальцем тронуть! Платье, на вас самое что ни на есть лучшее! Коли прислуга чем провинится, вы мне только, шепните!
– Хорошо, Бен, голубчик!
– Захотите кататься, мамаша, - у вас есть автомобиль!
– Да уж знаю, сыночек!
– В путешествие поедете, так в самом первом классе!
– Разумеется, дорогой ты мой!
– И знайте, мамашечка, что я вам купил дворянское достоинство. Вы теперь не кто-нибудь, а самое настоящее дворянское лицо безо всякого с вашей стороны обмана.. Слышите, мамочка? Поднимите-ка голову! Сделайте гордое выражение! И заживем же мы теперь с вами назло всем людям….
От этой длинной и жизнерадостной речи канатный плясун вдруг задрожал, как маленький мальчик, сунул голову в колени несчастной старухи и затих от того же внезапного ужаса, каким была охвачена его мать, - ужаса перед безвыходностью жизни, безвыходностью людского позора, безвыходностью памяти, донесшей все прошлое цельнехоньким, как на ладони, в угасающих глазах искалеченного человека.
38. СЫН ПРОСТИТУТКИ
Мамаша, вы обещали мне рассказать, от куда взялся, - нежным голосом произнес Бен, прерывая молчанье, - уже два года, как обещали. Ну-ка, начните-ка, да не беспокойтесь. Я буду таить это не хуже вашего!