Люсия сглотнула слезы и выдавила:

–  Деверь мой, мужа брат.

Старик выжидающе покосился через левое плечо:

–  Ну?

–  Правда, - в очередной раз донеслось оттуда.

Женщина погружалась в истерику, тонула в ней, захлебывалась слезами и беспомощно глотала ртом воздух, как выброшенная на берег рыбка. Задрожав всем телом, она начала оседать на каменный пол.

Март кивнул, и храмовые стражи под руки отвели ее в сторону.

Ветер снова разгулялся, зашевелил успокоившиеся было огоньки свечей.

Старик откинулся на спинку кресла, принял удобную позу и заговорил:

–  Заседание храмового суда окончено. Храмовый суд выносит свой приговор.
–  Он выдержал положенную паузу и продолжил: - Жену Люсию признать виновной во грехе перед мужем ее Карном. Мужа Карна через грех жены его Люсии считать очищенным и оправдать. Назначить наказание в соответствии с законом Балиора для жен, совершивших самый тяжкий грех. Двенадцать плетей от руки мужа ее, Карна. Наказание привести в исполнение завтра в полдень на храмовой площади. До исполнения наказания жена Люсия будет содержаться в подвалах храма Балиора.

Старший храмовник небрежно махнул рукой. Одна пара стражей выпроводила ремесленника за дверь, пообещав зайти к нему домой перед полуднем и препроводить к месту исполнения приговора. Другая повела Люсию к одной из дверей, ведущих во внутренние помещения храма. Многочисленные лики Балиора на стенах, отрисованного в моменты покарания грешников и грешниц, проводили их недвижным взглядом.

–  Интересно, забьет он жену или пожалеет?
–  задумчиво спросил Март, как только захлопнулась дверь за женщиной и ее конвоирами.

–  Забьет, - покачал головой один из стражей, сопровождавших ремесленника.
–  Таким только дай плеть в руки... Какой благодетель вообще додумался на этого ремесленника пожаловаться?! Отлупил бы он свою Люсию дома и успокоился. А теперь...

–  Хах! Забьет! А кто ему портки грязные стирать будет?!
–  фыркнул другой.
–  Отведет маленько душу - и все. Через пару деньков жена оклемается.

–  А ты что думаешь, Алан?
–  Март обратился к стоящему позади кресла.

–  Сквозь слепой огонь пробиваются липкие сполохи. Если завтра будет бить по-настоящему, то лишь чтобы выслужиться перед храмовым судом за свое оправдание и доказать знакомым свою чистоту перед Балиором.

–  Нашел чем подтверждать, - вздохнул первый страж.

Март задумчиво потер подбородок и энергичным, несвойственным для людей его возраста движением, встал с кресла.

–  Что ж, - сказал он, - хорошо поработали - пора хорошо отдохнуть. Пойдемте-ка отужинаем - и по опочивальням.

* * *

Холод.

Стены каменные. Пол каменный. Потолок каменный.

На улице ночь осенняя, холодная. Ветер рвет, выстуживает. И дождь пошел. Мелкий, острый, капли - как льдинки.

Постель холодная. Не в прок пуховый матрас и шерстяное одеяло.

Холодно.

Тело не дрожит, оно почти и не мерзнет. Холод проник куда глубже, поселился там, пустил корни и вьет, вьет из упругих жгутов плотное гнездо.

Алан потянулся к пламени горящей свечи.

Отпустило самую малость. Но все же легче.

Не надолго.

Холод вновь смыкает когти, усиливает хватку. Он терзает что-то внутри, совсем-совсем внутри. Наверно, это у людей называется душой...

А у Алана есть душа?

Храмовники говорят - нет.

Тогда что сейчас так мучается?

Он вновь потянулся к пламени.

Бесполезно. Это не то тепло. Не то...

Алан потянулся дальше, сквозь холодные каменные стены, сквозь пустые ночные коридоры, сквозь железные двери храмовых келий, запертые на засов с внутренней стороны.

Пахнуло потливым жаром, потекло мерное тепло, обдало нервным холодком. Здесь стражи играли в кости. Запрещенная в общем-то игра. Но главное, чтоб храмовники не прознали, а с Балиором на том свете и за большее рассчитываться станут.