Алан впитал, всосал в себя и этот жар, и это тепло, и даже холодок. Такой холод - другой, он - разновидность тепла, он тоже греет. Потому что источник его - человек.

Стылый колодец внутри наполнился. Немного, на самом донышке. Но ледяной изматывающий холод чуть-чуть отступил.

И Алан продолжил поиски.

Дальше был снова жар, злой, жестокий, жадный. И другой, тоже злой, но напуганный, беспомощный, сам себя сжигающий. Здесь храмовник-наставитель обучал десятилетнего послушника запретным играм. Вот только речь уже шла не о деревянных костях.

Алан старательно собрал оба жара и поместил внутрь себя.

Стенки у колодца были зыбкие, тонкие, тепло так легко и быстро просачивалось сквозь них. Не стоило расслабляться.

Следующим было неровное, пульсирующее тепло. Оно то затихало, размеренно струясь, то вздрагивало, начинало бурлить, выплескивалось через край. Это старший храмовник Март занимался в своей келье. По вечерам, плавно перетекавшим в ночь, он читал священные откровения, древние манускрипты и писал собственную книгу. О чем была эта книга, никто не знал, да и о том, что она вообще писалась, догадывался, пожалуй, только Алан. Да и тот лишь благодаря своим способностям.

Март удивительно соединял в себе противоположности. Имея острый критический ум и огромный запас знаний, он дотошно следовал всем заведенным правилам, традициям и процедурам, даже самым дурацким, и требовал того же от остальных. Будучи невероятно азартным, он ни разу не брал в руки кости, не делал ставки, не заключал пари; тайная страсть к победам находила свое выражение в неуемной работоспособности, в той увлеченности, с которой он брался за дела, и которая не покидала его, пока те не доведены были до конца.

Алан впитал тепло старшего храмовника с особой тщательностью, боясь проронить хоть каплю. Оно полилось в колодец густой темной жидкостью и наполнило почти до краев.

Холод задрожал, путы его лопнули, разорвались, растаяли. Холод отполз и притаился в сторонке. Нет, он не ушел. Он никогда не уходит. Но пока он не властен.

* * *

И много времени прошло, много воды утекло. Взглянул как-то Балиор на творение рук своих и остался доволен: размножились люди, расселились по земле, освоили ее просторы. Но посмотрела Феминия и вновь покачала головой: подобные богам создания жили, словно звери. Кутались в чужие шкуры, ели сырое мясо, обитали в грязи и селились во мраке пещер.

И принесла тогда Феминия женщине великий дар - огонь. И затеплился очаг в жилище человека. И научились люди готовить пищу, и обжигать горшки, и ковать металл.

Но взглянул однажды Балиор на землю и увидел, что сотворилось там без его ведома. И пришел он в ярость. Богиню Феминию, жену свою, он изгнал навеки, наказав за своеволие. Но не в силах был разгневанный бог отобрать то, что раз даровано людям. И тогда покарал Балиор женщин - земных подобий Феминии: до скончания времен приказал им служить мужчинам и хранить очаг, что когда-то посмели затеплить.

Откровения Феминии.

* * *

Вопреки ожиданиям, до исхода полуденной экзекуции никому не было дела. Храмовники наставляли стражей, стражи растекались по городу, обшаривали улицы, подворотни, дома, подвалы и чердаки. Отдан был приказ не отворять с утра городские ворота, назначены отряды для дежурства на крепостной стене.

Задний двор храма Балиора представлял собой густо заросший сад. Осень выкрасила его желтыми, бордовыми и коричневыми красками, сбрызнула алыми каплями рябиновых плодов. Старые гранитные дорожки и каменные скамьи припорошены были опавшей листвой.

–  Ночью жена преуспевающего булочника родила нелюдя.
–  Голос Марта после инструктажа очередного отряда стражи все еще звучал громко и повелительно. Алан морщился (он не любил резких звуков), но слушал.
–  Эти... хм! благонравные идиоты испугались позора для семьи. Повитухе закрыли рот золотыми. Ребенка замотали в пеленки и бросили в сточную канаву. Убивать-то своими руками побоялись: Балиорово проклятье даже по нашим беззаконным временам - не пустой звук! А в отбросах, мол, сам утонул-захлебнулся. Чернь темная! Течением младенца пронесло еще несколько улиц, а там его вопли услышала баронесса Риста Арисская. Тут бы истории и кончиться, но нет! Она только началась!
–  раздраженно прошипел старший храмовник и сел на холодную скамью. Алан опустился рядом.
–  Баронесса, оказывается, рехнулась. Родила месяц назад ребенка, первенца, а тот на прошлой неделе умер. По слухам, муженек на лекаря поскупился, решил вечерок-другой лишние на эти деньги в кости поиграть. Нехорошо, конечно, но барон в своем праве... Только супруга его не простила, за пустое место стала считать, к себе и близко больше не подпускала.

–  Привел бы жену на храмовый суд, - пожал плечами Алан.

Март поворошил ногой багровые листья.

–  Не все хотят выносить сор из дому...
–  задумчиво сказал он.
–  Так вот. Баронесса, говорят, принялась шляться по улицам, как неприкаянная. Ну и дошлялась. Выловила младенца-нелюдя из канавы, а в храм не понесла - материнские чувства взыграли. Обласкала его и потащила домой. Домашние, понятно, ее безумие терпеть больше не стали. Сообщили в храм. Да и повитуха, принимавшая роды у булочницы, помаялась несколько часов со своим золотом и побежала каяться. Я стражей отрядил, храмовника с ними отправил... Да только баронессы дома и след простыл, ушла у наших из-под носа. А теперь сам знаешь, что творится...