Алан свернул в подворотню, прочь от радужного потока, пропитанного боязливым морозцем. Улочки здесь были совсем узкие: двоим только боком разминуться. Влажные каменные стены домов нависали, давили с обеих сторон и пропускали, пропускали наружу человеческое тепло.

В доме по левую руку дряхлый полузрячий старичок кричал на единственную дочь, безответную, уставшую от жизни старую деву. А в доме по правую руку свирепый муж в приступе белой горячки гонял жену по тесной комнатенке на глазах у забившихся в угол детей.

Оба они - и отец и муж - имели право. Сам Балиор дал его. Только почему, несмотря на божественное благословение, тепло этих людей было таким горьким, неприятным? Оно падало на дно колодца, слишком быстро растворяясь, разлетаясь, пропадая. То тепло, которое едва насыщает нелюдя, человека разрушает, отравляет.

Но дальше, в самом конце улицы, померещилось другое: густое, сладостное, чистое. Алан потянул его в себя и, не удержавшись, сам потянулся к этому теплу. Медленно-медленно он приближался к тупичку в лабиринте домов, к заветному питательному источнику. Туда, где маленький мальчик играл с подобранным где-то щенком. Любимой псине он соорудил, как смог, жилище из досок и тряпок и подкармливал ее своей едой, которую тайком недоедал и припрятывал за пазуху.

Эмоции детей чисты и просты, будь то искренняя радость или испепеляющая злость, в них мало взрослых оттенков и примесей. Этот ребенок был счастлив, беззаботно, безоговорочно счастлив. Такое редкое, такое вкусное тепло...

Алана затрясло от нетерпения. Захотелось выпить все, сразу, одним глотком!

Еле сдерживаясь, он совсем забыл о том, что происходит вокруг.

А он тем временем уже вышел из тени домов и медленно надвигался на ребенка.

Щенок зарычал и зашелся визгливым тявканьем. Мальчик вздрогнул и обернулся.

Только что мягкие, светлые, так хорошо согревавшие лучи вмиг обратились в ледяные стрелы. Алан покачнулся от неожиданности и резкой едва выносимой боли.

Отчаянный и оглушительный детский крик и щенячий лай взвились над домами. И покатились прочь: ребенок, не замолкая, юркнул в какую-то щель казавшегося глухим тупика (псина последовала за ним) и был таков. Только звон в ушах остался.

Недовольно вздохнув, Алан пошел дальше.

И снова дома, улицы, лужи и хлюпающая грязь на немощеных проулках. И люди, люди, люди... С их переживаниями, чувствами, теплом...

Нелюди живут при храмах. Но лишь храмы крупных, густонаселенных городов и реже сел могут позволить себе нелюдя. Не потому что содержание этих существ слишком затратно или выдаются они только хорошо зарекомендовавшим себя старшим храмовникам (хотя и это отчасти тоже). Все упирается лишь в пищу для «судей Балиора»: там, где мало людей, мало и человеческого тепла, без которого нелюдь не выживет, засохнет, как цветок без влаги.

А еще нелюдь при храме всегда один. Эти создания не выносят присутствия друг друга.

Потому Март в поисках баронессы и возлагал на Алана большие надежды.

Тот встречался с себе подобным много лет назад, когда был еще ребенком. Странные и очень неприятные ощущения, почти стершиеся из памяти. А если теперь, столько времени спустя, он не сможет их узнать?

По мощеной улице прогрохотал отряд стражи - десять человек, единственные, что не шарахнулись от прохожего в сером плаще - привычные. Восточные кварталы они с шумом покидали, но кто мог поручиться, что в этот момент задворками туда не пробирается женщина с младенцем на руках? Что ж, если такое предположение верно, для «судьи Балиора» найдется работа.

Алан пониже натянул капюшон, опустил голову, скрывая лицо от чужих взглядов, и свернул в проулок. Чуть-чуть попетлял в лабиринте домов.

И понял, ощутил, что все сомнения и опасения были напрасны: другого нелюдя нельзя не узнать.

Говорят, есть такое явление - смерч - большая воронка из ветра, что берет начало прямо от земли и уходит высоко в небеса, вращается с безумной скоростью и втягивает в себя все, что попадается на пути.

Когда нелюдь смотрит внутрь себя, он видит колодец, глубокий, холодный. Но нелюдям, как и людям, сложно увидеть себя со стороны.

Алан ощущал присутствие себе подобного и понимал, наверно, первый раз в жизни, что в действительности колодец не глубок - он бездонен. Он не имеет ни прочных, ни зыбких границ, он вообще не имеет границ. Этот колодец, то, что живет внутри нелюдя, подобен смерчу - вечно всасывающей, пожирающей воронке, затягивающей внутрь человеческое тепло.