А что бывает, когда сталкиваются две воронки? Насчет смерчей Алан ничего не знал, но нелюди «гасят» способности друг друга. Каждый неосознанно хочет урвать себе побольше тепла, и если один не сможет контролировать себя, второй в его присутствии окажется совершенно слеп.

Чутье вело Алана сквозь затейливую вязь проулков. Он старался вытянуть как можно дальше свои невидимые руки, прощупать дорогу, насколько хватит сил. Как знать, в какой момент подведет «зрение» и насколько сильно подведет.

Позади осталась мостовая, под ногами то хлюпала грязь, то проминались абы как набросанные булыжники и полусгнившие доски. От едкого запаха свербело в носу. Неподалеку, за каменной стеной в полтора человеческих роста мерно текли зловонные сточные воды. Едва заметный среди мусора и обломков, в ограде имелся лаз. А за ним...

Странно, что Алан не терял чутье в такой близости от другого нелюдя. Лишь чуть сложнее стало различать детали, да «обзор» малость уменьшился. Наверно, тот, другой, просто еще слишком мал.

Вздохнув, «судья Балиора» опустился на колени и сунулся в лаз. По другую его сторону пришлось прижиматься спиной к стене ограждения, плавно переходящей в стену дома и идти влево мелкими шажками, по самой кромке канавы. Еще чуть-чуть и будет поворот, а за ним - укромный закуток, где прячется баронесса. И как она только об этом месте узнала?

Но Алан медлил, стоял, замерев, прижавшись к холодному камню, и грелся. Там, за поворотом, баронесса кормила грудью маленького нелюдя, баюкала его, прижимала к себе, шептала что-то ласковое и улыбалась, наверняка улыбалась. Бывают такие улыбки, которые и без глаз можно увидеть. От них веет теплом, нежным, бережным. Алан слышал, как подобными словами описывали прикосновения, но к нему так никогда не прикасались.

А тепло баронессы было обволакивающим, бесконечно любящим. Его хотелось пить жадными глотками, но поступать так было бы святотатством. И Алан тянул его понемногу, по ниточке, наслаждаясь каждым мгновением.

Влажная земля проседала под ногами, оползала вниз, к зловонному ручью на дне канавы. Еще немного - и стекать бы Алану туда вместе с грязью.

Пришлось, судорожно хватаясь руками за стену, делать последние шаги и выходить в закуток.

Баронесса дернулась и подняла глаза на выросшего перед ней человека... Нет, не человека...

Тонкое нежное кружево ее тепла задрожало, в нем начали прорастать липкие слизистые жгуты страха. Мгновения тянулись, и еще недавно чистые светлые нити уже оплетались сверху серой паутиной отчаянья и безысходности. То тепло, что было таким неповторимо сладким, приобрело дурной привкус. У людей после вынесения обвинительного приговора за серьезные преступления, этой дрянью пропитано все существо. Но для баронессы она была словно оболочка, грязь, скрывшая под собой драгоценный камень.

–  Я не отдам малыша, - твердо произнесла женщина. Голос у нее оказался бархатистый, чуть низкий и очень приятный, несмотря на легкую дрожь и скользящую в нем неприязнь.

Малыша... хм! Интересно, маленьких нелюдей еще кто-то так называет?

–  Не бойся, - сказал Алан, искренне надеясь, что сумел сделать свой голос успокаивающим. Ему нечасто приходилось общаться с людьми за стенами судебной залы храма Балиора.
–  Я не причиню тебе зла.

Баронесса не поверила (в общем-то правильно), но глупостей не делала. Позволила Алану подойти ближе и присесть перед ней на корточки.

–  Я не отдам малыша, - упрямо повторила она и крепче прижала младенца к себе.

Сжавшаяся сама, вжавшаяся спиной в стену, она, худенькая невысокая женщина, казалась совсем беззащитной. Маленький, хрупкий комочек тепла.

И все же она скорей бы умерла, чем позволила забрать ребенка. А Алан поймал себя на том, что не хочет ее смерти. Редко, очень редко ему не были безразличны судьбы людей, вершителем которых он по праву считался.

Надо было говорить что-то, убеждать, доказывать. Но Алан убеждать не умел. Да еще это мелкое существо рядом, в такой близости... От него неприятно тянет холодом, холодом бездонной пропасти, слишком привычным и слишком пугающим.

–  Тебе нужно отдать нелюдя, он принадлежит храмовой службе, - не придумав ничего лучшего, заявил Алан.

Женщина молчала. Баюкала живой комочек на руках, стыдливо прикрывала шалью обнаженную грудь, от которой тот не мог оторваться, будто собеседник мог что-то разглядеть, кроме неясных силуэтов, сотканных из оттенков тепла.