Взять хотя бы Шеклболта. Я же не говорю ему, что черный зонт-трость - это вот уже года два как моветон, а выращивать азалии в кабинете Министра - и того хуже, потому что он взрослый самодостаточный дяденька, способный решить, нужен ли ему зонт и какой именно дрянью он засадит свой подоконник. Так почему мне должны указывать, к кому и какие чувства я могу испытывать? Неправильно, конечно, сравнивать зонты и любовь, но больше как-то ничего в голову не пришло.

Но знаете, что? Я не боюсь больше. Ни капли. И готов объявить об этом всем, кто пожелает услышать. И даже могу продавать билеты на шоу через Умников Уизли, если кто-то захочет превратить такое событие в фарс. Я не боюсь, понимаете? Я твердо знаю, что все сложится. Так, как должно сложиться. И никто не сможет этому помешать.

Человек, который устал бояться”

***

“Nybster, Caithness

6 ноября

Это точно последнее. Завтра я снова выдвигаюсь на поиски приключений, то есть, радиолюбителей. Сигнал получен, принят и обработан. Я знаю, где их искать, к моменту следующий нашей встречи со мной будут два десятка авроров, и мы возьмем их всех. Но пока вынужден буду соблюдать радио-и сово-молчание.

Да, больше никакого глупого риска, одного воина с палочкой в поле (вересковом?) и вообще никакой самодеятельности, все строго по уставу. Потому что вы были правы, Минерва, надо жить дальше.

И я буду жить. Долго? Надеюсь, да. Счастливо ли? Это зависит не только от меня.

В любом случае я планирую вернуться в Хогвартс еще раз. За счастьем.

Гарри

P.S.: я люблю вас”

========== 9. ==========

Щурясь от света, падавшего на кровать через незашторенное окно, Кингсли как никогда раньше чувствуя себя ленивым довольным котом. Даже в его законный выходной привычка вставать ни свет ни заря давала о себе знать, но вставать сейчас ему не хотелось. Мысли текли вяло - отчеты, встречи, собрания, комитеты, подписать, заверить, принять… об этом можно было пока не думать, дела подождут, и Шеклболт, отвернувшись от солнечного луча, нахально лезшего в глаза, принялся рассматривать Джинни, все еще мирно спавшую на второй половине кровати.

Сейчас она была для него почти ребенком, а сам он казался себе невозможно старым, особенно по сравнению с этой девочкой-девушкой рядом с ним. Рыжие локоны, даже не рыжие - медные, густые, избавившись от заклинания укладки, слегка растрепались и теперь рассыпались по подушке. Отчего-то ему хотелось дотронуться до них, провести рукой, ощущая под пальцами волну огня, который не обожжет и не причинит вреда.

Джинни мало изменилась внешне с тех пор, как он видел ее в последний год в Норе перед их окончательной победой. Да, повзрослела немного, исчез детский восторг в карих глазах, и взгляд стал задумчивее и холоднее, окончательно сложилась фигура - и потому исчезли из гардероба детские платьица, сменившись на одежду более строгого делового стиля. Но все же в ее внешности было много от прежней Джинни. Во внешности, но не в сознании… они, дети войны, перестали быть детьми еще задолго до того, как Министерство официально объявило о падении Волдеморта. И чья была эта вина - их ли самих, выбравших для себя такой путь, или взрослых и сильных магов, которые не смогли защитить, не предотвратили трагедию?

Он вспомнил вдруг, как Джинни впервые заметила его в Норе. Заметила не как подруга героя, пытающаяся уловить крохи информации о местонахождении Гарри Поттера, но как-то совершенно иначе - проводив его в коридоре долгим взглядом из-под полуопущенных ресниц. Она тогда не сказала ни слова, только поздоровалась и мягко отступила в тень, но ее взгляд, который, казалось, видел его насквозь, еще долго преследовал Кингсли. Весь вечер тогда он ловил себя на неправильных мыслях, которые не могли, не должны были появляться в такую пору, но… природу не обманешь, природа всегда возьмет свое.

Боги, как ему тогда хотелось сбежать из Норы, пока никто не заметил, не догадался… но куда деться с острова, окруженного бурным враждебным морем со всех сторон, если у тебя нет ни лодки, ни даже плота? Ты один, ты бессилен что-либо сделать, а вокруг вода, вода, вода, которая плещется у ног, когда накатывает волна, и убегает за горизонт. Они все были тогда на таких островках посреди океана, каждый на своем, без возможности переправиться к кому-то. И до сих пор, наверное, многие продолжают оставаться там, сознательно отсекая себя от основного мира, потому что боятся, что обратно, на большой континент, им уже не попасть, а если и попадут, то общество не примет дикаря. Так сделал Поттер, например, и так же поступил бы и сам Кингсли, не появись у него новых забот и дел. Все, в принципе, было правильно и честно - Поттер мог уйти, он уже выполнил все, что считал нужным, а восстанавливать мир из руин должны другие…

– О чем задумался?
– он и не слышал, как Джинни проснулась, либо же она не стала тревожить его.

– О Гарри, - честно отозвался Кингсли, - и о жизни. Что нам теперь делать?

Джинни приподнялась на кровати - волосы змейками скользнули по голым плечам. Она лишь слегка придерживала левой рукой одеяло, прикрывая грудь, но скорее не от стеснения, а из-за легкой прохлады в квартирке - они оставили открытые окна на целую ночь, и свежий утренний воздух проникал в комнату. И в этом ее жесте было столько очаровательной врожденной женственности, что он невольно снова залюбовался ею. Такому нельзя научиться, это умение быть женщиной в любое время и в любом месте естественно - оно либо есть, либо его нет.

– Я поговорю с ним, как только он вернется, - правильно истолковала его тревогу Джинни, - и объясню все. Он поймет.

– Возможно, начать следует мне? Мы не можем угадать реакцию…

Кингсли вообще иногда задумывался, что значит - быть не совсем нормальным. Наверное, попроси его кто-нибудь назвать имена сумасшедших, которые первыми придут в голову, его список удивил бы многих: мадам Лестрейндж, о которой и вспоминать-то не стоило, покойный Дамблдор… и Поттер. И каждый был безумен по-своему. Вот только где находится та грань, которая разделяет чудачество, не-такое-как-у-всех мышление, и настоящее сумасшествие? Может, он тоже псих, раз позволил втянуть себя во все это, а теперь боится сказать подчиненному, что, кажется, у того больше нет девушки? Но если была одна ночь - и никаких угрызений совести, стыда после, значит, он поступил правильно?