– - Нет, -- тихо сказал он, очень тихо, слово нехотя выскользнуло из-под сжавшихся губ.

– - А чего так?
– - задал я следующий вопрос. Просто так, чтобы не молчать в этой могильной тишине.

– - Их нету, -- голова Кильки развернулась ко мне, и сквозь линзы очков я увидел большущие глаза, наполненные безмерной грустью.
– - Их в прошлом году на машине расшибло. Утром ехали к тётке, а навстречу ди-джей какой-то с радио после пьянки гнал. Заснул за рулём. На встречку выехал. Лобовое столкновение. Сам в лепёшку, и мои погибли. Да везде писали. На памятник даже в Интернете собирали.

– - Родителям твоим?
– - удивился я неравнодушию людей.

– - Ему, -- снова едва слышно ответил Килька.
– - Родителей моих кто знает?

Мы помолчали.

– - Ты что, -- спросил я, проникаясь самым настоящим интересом, -- один теперь живёшь?

– - Не-а, -- мотнул головой Килька.
– - Одному нельзя. У тётки живу. Только худо. Из школы пришёл, по хозяйству шурши. И так до самой ночи. А сейчас каникулы, так с самого утра. У неё хозяйство большое. Кур держит. Свиней. Всех покорми. За всеми убери. Я в лагере этом первый раз за год отдохнул. Знаешь, какое счастье, когда можно ничего не делать!

– - Тебе, наверное, в детдоме лучше было бы.

– - В детдом нет, -- сказал Килька.
– - Тётка за меня денежку получает. И квартиру мою сдаёт. Продать хотела, но сказали -- не положено. Я вырасту, сам решать буду. Она неделю злилась, исходила желчью вся. А потом ничего, подобрела. Даже вон путёвку мне сюда оформила.

– - Тут тоже несладко, -- сказал я.
– - Посчитай, сколько наших уже поисчезало. И не факт, что к добрым пришельцам.

– - Не хочу считать, -- прошептал Килька.
– - Я сейчас часто думаю: вот закончится смена, и опять на тётку батрачить. Аж плохо становится. А потом представлю, что исчезну, как Гоха, и хочется к тётке. Страшно потому что. А иногда и представить не получается. Не укладывается в голове, как это: раз -- и меня нет!

Мы снова помолчали.

– - Хуже всего, что Линукса отобрали, -- разорвал тишину Колька.

– - Линукса?
– - слова казалось отдалённо знакомым.

– - Пса нашего так звали, -- и Килька улыбнулся, словно пёс встал перед его глазами вместо полуразваленного корпуса.
– - Батька мой программёром впахивал. У него на системнике операционка Линукс стояла. Очень он её уважал.

– - Что за порода пса?
– - спросил я.

– - Так, -- пожал плечами Килька.
– - Дворняга беспородная. Мы его на дороге подобрали. Его выкинул кто-то. Он в обочине сидел. Грязный такой весь. И грустный. Не шёл к нам. Не верил.

– - А сейчас он где?
– - не утерпел я.

Губы Кильки плотно сжались, потом нехотя разлепились.

– - В приют отдала. Это она так говорит. А я боюсь, усыпила. Или собачникам.

Он снова замолк.

– - Не говорит, где приют?
– - догадался я.

– - Не говорит, -- согласился Килька.

Он как-то сжался, словно в его голове не укладывалось, как можно пса, который бегает, хвостом виляет, жизни радуется, взять и собачникам отдать. Или усыпить, что ничем не лучше.

– - Ладно, -- вскочил я.
– - Харэ сидеть. Давай ещё поищем немного. Не может быть, чтобы в таком огроменном корпусе хоть что-то полезное не сыскалось.

Мы выбрались в коридор и продолжили исследование в соседней палате. Кроватей здесь не обнаружилось. Из мебели тут нашлось лишь две опрокинутые зелёные табуретки. Да ещё по всему полу рассыпали осколки большого зеркала. Они противно хрустели под ногами. Я сдвинул десяток-другой в сторону, но под стеклом лишь темнел пол. Становилось тоскливо, будто на последние деньги купил лотерейный билет, а он и не выиграл. Килька поднял табуретку и уселся. Я подхватил вторую, поставил рядом и тоже сел. Стены словно отгородили нас от внешних звуков. Было прохладно и тихо, словно мы сидели в склепе. Я поёжился. Килька просто замер, будто заледенел.

– - Когда, говоришь, второе полнолуние?
– - прогнал я нехорошую тишину.

– - С тридцатого на тридцать первое?
– - губы Кильки едва-едва разлепились.

– - А до него что?

– - Вторая четверть Луны, -- пояснил Килька уже чуть громче, словно оттаивал. Словно знания в его голове придавали ему значимости и прогоняли леденящую робость и морозную неуверенность.

"Мы просыпаемся лишь на молодую Луну. Если точнее, то в первую четверть лунного месяца", -- вспомнились слова Машуни.

– - Вторая, -- протянул я.
– - А первая когда была?

– - Позавчера закончилась, -- пробурчал Килька, осматривая комнату.

Я ничего не сказал. Просто горько и тоскливо понял, почему вчера Машуня не явилась. А потом отогнал эту мысль. Слишком уж она казалась нереальной. Невозможно поверить, что вполне обычная с виду девчонка может проспать три четверти месяца. Я и не верил. Но снова печалился. И надеялся, что как-то неправильно понял слова Машенции. Что ещё придёт она на мост. Просто вчера случилось нечто такое, отчего она не смогла. Я размышлял и разглядывал пол у себя под ногами. Осколки. Одни осколки. Хаотические созвездия павших звёзд.