Теперь я видел причины, по которым в лагерь отправили всех остальных. Молотки там были ни при чём. Но каждый из неведомых мне родителей нашёл твёрдое обоснование, за что следует удалить отпрыска с места постоянного проживания. Навсегда.

Стемнело. И стало ещё неуютнее. Я сидел в своём дворе, но в самом нелюбимом месте -- у мусорных баков, куда меня вечно отправляли выносить ведро. И с каждым разом я делал это всё неохотнее. Неужели близился день, когда я отказался бы выбрасывать мусор? Неужели, Они твёрдо знали, что этот день обязательно наступит? Что близок он, этот день. И надо как-то его предотвратить.

Ведь когда-то я мог сказать: "Да не пойду!" А потом уставиться на них нахальными глазищами: ну, и что вы со мной сделаете теперь? Я вот считаю, что больше никогда не пойду с ведром на свалку.

Но теперь я сидел возле мусорки без всякого ведра.

Вместе со всеми пацанами я подсмеивался над Крысем, подбирающим хлам на помойке. А теперь сам оказался на его месте. Сижу, ховаюсь меж мусорных баков. А в желудке бурчит, будто я целиком проглотил бульдозер. Неужто я, как отвратный бомжара, полезу в мусорный бак за объедками? Мне твёрдо казалось: этому не бывать. Я должен что-то придумать. Что-то должно образоваться в моей жизни. Из тупика должен быть выход. Впрочем, если это Осенний Угол, то выход из него не слишком обрадует того, перед кем он откроется.

Я прятался в своём дворе. И из щели, меж баком и оградой взирал на свой дом. Ограду делали из листов металла, успевших порядком покрыться ржавым налётом. Неведомый силач в незапамятные времена отогнул угол среднего листа. Я пялился в треугольную дыру, словно стражник затерянной во тьме крепости. На чёрном полотне стены загорались яркие квадраты окон. В конце августа вечера уже темны и прохладны. Я мёрз, но не уходил.

Глаза неотрывно смотрели на окно квартиры. Моей квартиры. За стеклом горел тёплый жёлтый свет. Там было уютно и согревающее. Казалось невероятно странным, что я сижу на мусорке, а не могу подняться и полноправно шагать домой, как это делал год назад. И даже месяц. Только и год назад, и месяц назад меня там ждали. Или мне это только казалось? Может, молоток послужил лишь последней каплей.

Но нельзя же так!

Впустите! Мы договоримся! Да хотите, я буду каждый день делать полную уборку в квартире. Да хотите, я всю субботу буду бегать, даже летать по магазинам, только скажите. Но нельзя же так, когда вы там, а я тут в темноте и одиночестве, среди отвратительных запахов.

Внезапно мне показалось, что я и сейчас сплю. Что я всё себе выдумал. Что запутал себя самого. Что ни с кем не встречался после побега. Что сейчас встану и пойду домой! И меня там радостно встретят.

Я поверил. Но не успел сделать и шагу.

В проёме между домами показалась долговязая фигура. Человек шагал уверенно. И шагал он к моему подъезду. Хуже всего, что он был мне знаком. Я немедленно опознал Виталь Андреича -- вожатого старшего отряда. Ничего-то ещё не закончилось. Те, кто проплатил утилизацию, оповестили ответственных лиц: что-то пошло не так. И Виталь Андреич, как ответственное лицо, прибыл для исправления ситуации. Они ждали, что я вернусь домой. Они знали, что мне некуда идти. Они верили, я вернусь, чтобы попытаться договориться.

Но можно ли договориться, если утилизация оплачена?

Несмотря на холодный вечер, я взмок от волнения.

Я уже не сидел, а стоял, облокотившись на неприветливый угол бака. Сквозь рубаху просачивался холод металла. Бесцельно я заглянул внутрь. И замер.

Я увидел очень знакомые вещи. Рисунки, которые когда-то пришпиливал на стену. Там были танки, рвущиеся через колючую проволоку, и самолёты, сбрасывающие парашютистов над городом. Длинный-длинный мост, а под ним плывут катера. Луна, и к ней летит космический корабль с трёхцветным российским флагом. На любой выставке эти рисунки засмеяли бы и дали последнее место. Но я не собирался тащить их на выставки. В мире имелся хотя бы один человек, которому они милы и дороги без всяких призов. А всё потому, что их рисовал я.

Среди надорванных изрисованных листов виднелась россыпь пластилиновых человечков. Конечно, лепкой я давно не занимался. Но рука не поднималась выкидывать проверенных сражениями бойцов, которыми я разыгрывал бесконечные баталии. У каждого человечка имелось оружие -- обломанный зубчик от расчёски. Были серые зубчики и были голубые. Были длинные золотистые и были короткие красного цвета. Воин, ноги которого вылеплены из кусочка синего цвета, а верхняя часть представляла смесь белого с красным, в руке сжимал зубец цвета молочного шоколада. Мне нравился этот воин. Он всегда был командиром. И он всегда вёл свой отряд на добрые дела. Я видел в нём себя. Я вместе с ним получал раны и плавился на абажуре лампы, когда его захватывали в плен безжалостные враги. Я даже вылепил ему девушку из белого-белого пластилина. Он всегда спасал её от любых врагов и опасностей. А я не смог спасти ни человечков из пластилина, ни Лёньку. Да и Машуня. Спасена ли она? Или нам с Лёнькой просто выгодно было считать исход таинственных шариков золотистого цвета освобождением пленниц "Спящей красавицы"?

Нет-нет, она точно спасена! Только тогда наши приключения не напрасны.

Я отвёл взор от опрокинутого, безвольного валявшегося пластилинового отряда. Нет, ребята. Сегодня наша армия повержена. Будем считать вас геройски павшими. Но командир ещё жив. И ему ещё хочется сражаться. Взгляд проскользнул по стопке тетрадок, раскрывшихся веером. По дневнику, на котором крупными печатными, но всё равно кривоватыми буквами темнела надпись "СЕКРЕТНО. ЧИТАТЬ ЗАПРЕЩЕНО". Когда я внёс туда последнюю запись? Уже и не помню. Но хранил. Там были частички меня: мысли, заметки, рисунки, наклейки, почеркушки гелевыми ручками. Ручки, кстати, валялись тут же. Далее высилась тряпичная гора, в которой я угадал весь свой осенне-зимний гардероб. На полосатой шапке поблёскивали значки, которые я выменивал в школе на поделки из цветной проволоки. И моток проволоки лежал здесь же, как свернувшийся в шар, изрядно полысевший, но готовый к обороне ёжик. Всё, к чему я приложил руку, уже выбросили. Оно дожидалось окончательной утилизации. Оставался лишь я сам. Теперь меня не жарило, а знобило.