– Не может быть! Нет!
– ювелир рыдал почти искренне, в другое время Северианов бы ему поверил.

– Рассказывайте! Успокойтесь, выпейте ещё воды, можете чего покрепче, припомните все, чего запамятовали или желаете утаить - и рассказывайте. Не сопротивляйтесь, Семен Яковлевич, я Вам не враг, скорее, наоборот. Если хотите передохнуть - извольте, но потом все равно рассказать придётся. Я не тороплю, но без ответов на вопросы не уеду.

Свояк Семена Яковлевича Ливкина Мирон Савельевич Смолин, хозяин дома, мужиком оказался крепким, к тому же деревенская жизнь, щедро сдобренная визитами белых, красных, зелёных и прочих джентльменов удачи с большой и малой дорог, весьма закалила мужа сестры жены ювелира, а также его супругу, научив относиться к подобным визитам философски, то есть с известной долей терпимости и непротивления злу насилием. Потому от перенесенных переживаний и притеснений Мирон Савельевич оправился очень быстро, значительно раньше Семена Яковлевича, и сейчас на столе появились бутыль самогона, чугунок картошки, свежезарезанное сало, домашняя колбаса, хлеб и большой кувшин кваса. Переодетый в чистую рубашку, с вымытой и перебинтованной головой Ливкин употреблял второй стакан ароматного кукурузного первача, шумно дышал и смотрел на Северианов хитро-виноватым взглядом успевшего сбросить добычу карманника, пойманного за руку городовым. Взгляд этот явно не предвещал предельной откровенности со стороны ювелира, и Северианов с досадой подумал, что Семен Яковлевич и на этот раз отделается какой-либо сказочкой, слегка похожей на правду. И что жить ему в таком случае останется совсем недолго.

– Никакого камня у меня нет, - сказал Семен Яковлевич и голос его звучал вполне ровно.
– Нет, и не было. Предполагать можно что угодно, сколь угодно и кем угодно, но от этого желаемое, увы, не делается достижимым. Не смотрите на меня Фомой неверующим, господин штабс-капитан, я говорю чистую правду! Разговорами сыт не будешь, а предположения в карман не положишь. Слова вызывают ощущения, ровно ничем не уступающие и даже иногда превосходящие реальные. Но материальными, увы, не делающимися.

– И что сия аллегория означать должна?
– малиновый квас со смородиновым листом был великолепен, Северианов не удержался и налил второй стакан.

– Только то, Николай Васильевич, что камня у меня нет, и если кто-то считает обратное, то от его предположений, у меня не появится волшебным образом бриллиант. Так что не обессудьте.

– Хорошо, попробую принять Ваши слова на веру. Но ведь кто-то считает, что камень у Вас, и наверняка его суждения основаны не на пустом месте. Дыма без огня не бывает, уважаемый Семен Яковлевич. В прошлую нашу встречу, припоминаю, Вы упомянули о драгоценном камне с мудреным английским названием. Кажется, "Голубая мечта" по-нашему. Случайно упомянули, или, все-таки, бандиты насчитывали найти у Вас именно его?

Семен Яковлевич задумчиво допил стакан самогонки, с аппетитом закусил колбасой, шумно выдохнул. Налил по-новой. Он быстро хмелел, алкоголь растворял пережитый стресс и одновременно снимал страх, господину Ливкину начинало казаться, что все неприятности позади, а с возможными он справится сам, не прибегая к ненужным услугам штабс-капитана. Северианов решительным жестом отодвинул бутылку на край стола.

– По-моему, Семен Яковлевич, Вам более, чем достаточно. В прошлую нашу встречу Вы произвели на меня впечатление человека весьма трезвомыслящего и совершенно непьющего. А нынче употребляете даже не коньяк, а, стыдно выговорить, самогон, да ещё стаканами. Рассказывайте, а бражничество продолжите позже. Говорите, потом вместе подумаем, как быть дальше.

– Хорошо. В конце концов, я Вам обязан. Только хочу предупредить, господин штабс-капитан, история длинная.

– Ничего, я готов выслушать эту длинную историю.

– Какие только несчастья не переплелись в истории бриллианта "Голубая мечта", он же "Dreamboat": проклятия, кражи, загадочные смерти, разводы, сумасшествие, публичные казни и многие другие. А началась наша сага сотни лет тому назад - никто не знает, когда именно, возможно, еще до Рождества Христова. В те далекие времена алмаз считался магическим амулетом. Люди верили, что твердость этого "царя камней" придает его хозяину храбрость и мужество в битвах. Знаменитые воины украшали свое оружие алмазами или алмазной россыпью, которые уже тогда считались очень дорогими камнями, и поэтому иметь их могли только богатые люди. Эти камни довольно быстро стали привилегией имущих классов.

По одной из легенд, "Dreamboat" был похищен грабителями из индийского храма. По другой - некий пастух нашёл блестящий камешек и, не придавая ему особого значения, променял своему собрату за небольшое количество пшена; этот последний, тоже не зная цены камня, отдал его третьему лицу и т.д., пока, наконец, камень не попал в руки знатока. Также неизвестно доподлинно, как "Голубая мечта" попал в Европу, первое упоминание о камне мы встречаем в 17 веке, тогда он был привезен из Индии французским торговцем драгоценными камнями Жаном-Марком Бюрнье. Бюрнье совершил множество смелых и отчаянных по тем временам поездок в Индию, они были длительными и весьма небезопасными. За вывоз алмазов в другие страны назначена была смертная казнь, которая, кажется, не особенно устрашала туземцев. Неизвестно, купил ли француз "Dreamboat", обменял, или камень попал к нему как-либо иначе, только "Голубая мечта" принёс своему хозяину несчастье. Во время обратной дороги во Францию корабль попал в сильнейший шторм и пошёл ко дну со всем экипажем, спаслись единицы, среди которых был и Бюрнье. Каким непостижимым образом ему удалось сохранить алмаз, легенда умалчивает, но после своего чудесного спасения Бюрнье уверовал в магическую силу камня и хранил его, как талисман, считая оберегом. Шкатулку с камнем он передал дочери, и тут удача оставила семейство Жан-Марка Бюрнье. В то время в Европе имелось очень немного крупных синих алмазов, поэтому, благодаря исключительно сильному сиянию и темно-синему цвету, их просто называли Французскими синими алмазами. Дочь Бюрнье Франсуаза вышла замуж, и тут впервые явила миру сияние "Голубой мечты". Через некоторое время после свадьбы молодожены погибли при загадочных обстоятельствах, а алмаз исчез, чтобы появиться спустя 20 лет уже в Англии, где известный ювелир, золотых дел мастер Джордж Уэйтс придал огранку камню, который приобрел грушевидную форму и стал весить 69,42 карата. Тогда-то он и получил свое нынешнее название: "Dreamboat", "Голубая мечта". Затем он был куплен русским купцом Феофилактовым и вывезен в Россию. Там его за баснословные деньги приобрел граф Орлов и преподнес в подарок императрице Екатерине II, так же, как до этого бриллиант "Орлов". Бриллиантами в это время украшали обувь, одежду, различные кубки, троны, оружие и скипетры. Князь Потемкин имел шляпу, которую невозможно было носить из-за ее невероятной тяжести: настолько она была унизана бриллиантами. Великая императрица любила пометать карты - играла и с фаворитами, и с придворными, и с европейскими монархами. Очень уважала картежничать на драгоценные камни и однажды проиграла сию великолепную драгоценность князю Марусову Никите Семёновичу, завзятому картежнику, при этом никто не мог заподозрить его в шулерстве. Хотя, честно говоря, я уверен, что это лишь красивая легенда, и камень был пожалован за совсем другие заслуги. Однако новый хозяин князь Марусов недолго наслаждался красотой "Голубой мечты". Никита Семенович подарил камень единственной дочери Ольге, которая была повенчана в 1803 году с бароном Михаилом Ивановичем Микулиным. И этот подарок стал роковым. Через несколько дней после рождения дочери Марии Ольга скончалась, ещё через неделю за ней последовала и малютка. Эта утрата сильно подействовала на старого князя, его хватил удар, от которого Марусов уже не оправился. Во время войны 1812 года, камень попал в руки французов, к кому именно истории неведомо, да и не суть важно, поскольку при отступлении французский обоз был атакован казаками, и бриллиант вновь вернулся в Москву. Следующим его владельцем стал князь Дубровский, в его семье ограненный синий бриллиант просуществовал до наших времен, по имевшей место традиции, его принято было дарить невесте в день венчания. А потом произошла революция, и следы камня теряются. Возможно, он до сих пор лежит в укромном месте в виде клада, возможно, его национализировали большевики, возможно, прилип к загребущим рукам одного из тех, что громил барскую усадьбу. Неведомо.

Это, так сказать, официальная часть истории, известная многим уважающим себя ювелирам.

– Есть и неофициальная?

– Есть. Точнее выразиться, продолжение официальной истории. А еще точнее - мои домыслы, догадки, предположения. Возможно даже выдумки, вожделенное намерение подогнать действительное под желаемое. Итак, после учиненного товарищами чекистами неудачного обыска в моей мастерской, я некоторое, весьма неприятное для меня время провёл в застенках городской ЧК, я уже докладывал Вам о сём прискорбном событии. Так вот, во время пребывания в этом грозном учреждении, довелось мне сидеть с неким столичным господином в одной камере. Господин молодой, этакий сибарит, любитель всяческих наслаждений. Золотая молодежь, интеллигенция. Высокий, очень худой, с роскошно вьющимися смоляными волосам, свободно спадающими на лоб. Небольшие кокетливые гвардейские усики. Глубокие черные глаза, простите за аллегорию, как озера, в которых можно утонуть: женщины от взгляда подобных глаз с ума сходят. Зовут сего столичного франта Виктор Нежданов, и попадает он в Новоелизаветинскую ЧК. Сырая холодная камера, ужас, паника! Ожидание смерти. Сообщество трепещущих, трясущихся от страха людей, которых уже и за людей-то считать затруднительно. Либо душегубы отъявленные, вроде сегодняшних, от одного взгляда на которых оторопь пробирает! Представить невообразимо! Из князи - да в грязи. Из столичной жизни - да в подвалы чрезвычайки! С нами в камере, по счастью, все больше шелупонь сидела, людишки никчемные, спекулянты-самогонщики, их всех через пару дней взашей прогнали. Так вот, показался я чем-то Витеньке, вроде как оба - люди культурные, интеллигентные, разговорились. Знаете, когда смерть рядом ходит, когда её, костлявую, с минуты на минуту ожидаешь, люди весьма откровенны становятся. И на Витеньку такая бесстыжая искренность и чистосердечное прямодушие напали, что всю он мне свою подноготную выложил. Даже такое, что на смертном одре вспоминать не хочется, за что потом всю жизнь краснеть придется.

– Что-то интересное?

– Кое-что. Рос наш Виктор баловнем судьбы, любил всё иностранное, даже обыденные вещи называл на английский манер. Обожал до чрезвычайности посещать рестораны, без ума был от выдержанных коньяков, курил только дорогие папиросы. А еще Виктор до женщин чрезвычайно падок был, амуры крутил направо-налево, напропалую, без разбору. Мужчина он весьма красивый, умело ухаживал, читал стихи, очень быстро соблазнял женщину, после чего терял к ней всякий интерес. И вот тут случилась у него большая любовь с некоей мадемуазелью, с которой вместе от большевиков бежали. Сюда. За границу собирались, в Париж, к кафешантанам, варьете и прочим прелестям сладкой жизни. Да только что-то пошло не так, потерялись они в пути, Витя ожидал свою возлюбленную со дня на день... Суть не в этом. Во всепоглощающую страсть, безудержные и нежные душевные терзания я, конечно, верю, только Витя прекрасным полом чрезмерно обласкан был, чтобы в большую любовь пускаться. И тут называет он фамилию предмета своего обожания. Ирина Дубровская. Вдова знаменитого на всю Москву графа Дубровского. Меня словно молнией поразило: история-то, весьма нашумевшая в свое время и в кругах ювелиров широко известная.