Бернард уехал в форт почти сразу, и в замке с тех пор появлялся всего раз. Ничего, повзрослеет, поймет. Главное, что жив и что мать, обняв Люка на мгновение, прошептала «спасибо».

С женщинами было сложнее. Особенно с Мариной. Их противостояние за последние дни перешло в застывшую фазу - у него не осталось времени для завоевания расположения супруги, она же по-прежнему держала оборону. Без агрессивности, почти с равнодушием. Люк был измотан попытками выжать из своей маленькой армии тот максимум, который был возможен, постоянными разъездами по фортам и встречами с военными, мэрами городов, разведчиками, главами соседних регионов, запрашивающих о помощи - которую он не мог дать!
– и собственной некомпетентностью, потому что все его военное образование закончилось почти двадцать лет назад. И ему, лишенному возможности напиться или перезагрузиться с помощью адреналинового пике, съедаемому бессонницей и нервным напряжением, все чаще приходилось ночами останавливать себя, чтобы не пойти к Марине и не попросить - или потребовать от нее того, что муж вправе требовать от жены. Летать он тоже старался как можно меньше именно по этой причине.

Иногда он, очнувшись от лихорадочной дремы, обнаруживал себя в сокровищнице, в темноте, бездумно пропускающим сквозь пальцы камни и украшения или на высочайшей из открытых башен замка Вейн - в одних пижамных штанах прижавшимся спиной к мерзлому камню башенного портика и опустившим ноги в пустоту. В руках тлела сигарета, шептал ветер, уговаривая соскользнуть вниз - а там, снизу, крошечными огоньками светили фонари, вырисовывая очертания тонкой дороги к замку. Далеко на горизонте разливалось сияние городов Маль-Серены, справа Инляндия погружалась в войну и мрак - а Дармоншир смотрел на это невидящим взглядом, не чувствуя ни холода, ни страха. Люк сходил с ума и прекрасно это осознавал. И поэтому хотя бы днем, когда он был властен над собой, приходилось брать себя под жесткий контроль.

Единственными передышками были редкие семейные обеды или ужины. Марина сидела напротив, в маленькой столовой, присутствовали тут и мать с Маргаретой. Леди Шарлотта изо всех сил старалась сделать такие обеды теплыми, и ей с ее удивительным чувством такта и юмора это удавалось. О войне, по негласному соглашению, за столом не говорили. Но Люк и так почти не принимал участие в беседе. Он наслаждался покоем.

Да, пусть Марина была обижена и замкнута, пусть редко поднимала на него глаза, но рядом с ней вдруг становилось легче дышать, словно с груди спадал тугой железный обруч, и голова светлела, и силы появлялись.

После того как стало известно, что ее сестра Василина чудом ухитрилась закрыть один из порталов и сейчас спит, Марина сама пришла с утра к нему в покои. Бледная, уставшая, похудевшая - одни огромные глаза и резкие черты лица.

– Я хочу навестить Василину, - проговорила она прямо, когда его светлость, допивающий кофе, спешно поднялся ей навстречу, поцеловал руку.
– Но штатный маг сказал, что без твоего разрешения телепорт не откроет. Я хозяйка в этом доме, Люк, или твоя прислуга, что мне нужно спрашивать разрешения? Мне достаточно запрещали до этого, муж мой.

Последние слова она произнесла с присущей ей едкостью, выдернув руку - и в голосе звучал вызов, почти просьба запретить ей куда-либо ходить, чтобы можно было от души им обоим поскандалить. Ей тоже было не по себе.

И он многое мог бы сказать. Что телепорты барахлят, и ему страшно, что маг не удержит переход и Марину распылит. Или признаться, как не хочет ее никуда отпускать, потому что она может не вернуться. Но вместо этого его светлость набрал номер мага и коротко приказал ему:

– Госпожу герцогиню пропускать, куда она пожелает, Тиверс. Естественно, если вы уверены, что удержите проход.

Когда он отключил трубку, Марина растерянно отступила назад.

– Выпьешь со мной кофе?
– предложил он хрипло.

Она покачала головой, отступая. Повернулась, нажала на дверную ручку.

– Вернись, - попросил он ей в спину. Марина не ответила - а Люк следующие два часа места себе не находил.

Но она вернулась. И телепортом пользовалась с тех пор какие-то разы.

Марина

Мы взяли обыкновение собираться с леди Лоттой и Ритой в чайной гостиной и обмениваться новостями. Всем, о чем шептались слуги, что слышали по телевизору или от родных-знакомых и что касалось войны. Маргарета все еще, очевидно, недолюбливала меня, но вместе было не так страшно.

Хотя, конечно, я была бы счастлива, если бы могла разделить свои страхи и эмоции с сестрами. Но Василину я видела всего дважды: один раз, когда навещала ее в лазарете, а она мирно спала на койке под присмотром виталистов, и второй, когда заглянула на пять минут после того, как она очнулась, чтобы обнять, поцеловать, смочить слезами ее воротник и сбежать обратно в Дармоншир. Как бы мне ни хотелось быть с ней и вернуться в Рудлог, я не имела права ее отвлекать. Но иногда мы созванивались - на минуту, на две, просто чтобы услышать голос друг друга и поддержать.

Зато удалось поболтать и увидеться с Полей. Я чуть в обморок не упала, когда услышала в трубке ее жизнерадостный голос, потому что одно дело знать и ощущать, что она вернулась, и другое - слышать. И совсем малозначительными показались и все увеличивающаяся утренняя боль от иголок, и мое нынешнее положение.

– Привет, - сказала она бодро, - если ты поспешишь, то еще успеешь застать меня без шкуры. Телепорт для тебя готов, я тебя буду ждать прямо там. Ани с Каролиной и отцом у меня уже были. Одна ты не добралась. И Алинка, - добавила она со вздохом.