Шрифт:
— И сжигает душу, — отозвался Даниил.
— Мало ли что сжигает душу! — с новой надеждой на диспут возразил Бенедиктус. — Я знаю по крайней мере семьдесят семь пороков, которые сжигают душу, и вино — не худший из них!
Он поднял голову и с удивлением опустил чашу: Даниил смотрел на Бенедиктуса настороженно и враждебно.
— Что?.. — молвил отрывисто. — Что хочешь сказать сим? Что тебе ведомо?
Даниил потянул ворот рясы и выбежал из зала. Озадаченный Бенедиктус пожал плечами и снова принялся за свою чашу.
— Ну что ж. Помолчим. Пусть говорят благородные рыцари.
— Твой подвиг велик, — выслушав тем временем Злата, отвечал Шалиньяк. — Однако он ничто в сравнении с моим. Однажды, по дороге в Палестину, я встретил двенадцать великанов...
7
В тот же день,
по вечерни
Вдруг на его плечо легла тяжёлая рука в перчатке. Он вздрогнул и отпрянул, увидев нависшую над собой чёрную фигуру всадника. Знакомое лицо глядело из-под забрала.
— Добрый рыцарь! — в смятении залепетал купец, падая на колени. — За что ты преследуешь меня? Сжалься, о благородный Ромуальд!..
На неподвижных скулах рыцаря шевельнулось недоумение.
— Откуда тебе известно имя моего брата? — спросил он.
Купец поднял голову. Что-то неуловимо отличало черты всадника от черт печального рыцаря: надменный взгляд, непроницаемые глаза, чёрный плащ, спускающийся от плеч до самой земли.
Купец осторожно выпрямился.
— Ромуальд возвращается с Руси, где искал подвига...
— Мой глупый и неуёмный брат, — усмехнулся чёрный рыцарь. — Он родился часом позже меня, когда рассвело. С тех пор у нас разные ангелы: у него — дня, у меня — ночи... — Усмешка сошла с губ рыцаря, и вновь стало каменным его лицо. — Так зачем ты искал меня, византиец? Я явился.
Меж тем веселье в замке продолжалось, и в королевской стольнице, где тоже был обильно накрыт стол, Казимир сидел за комнатным органом.
Рядом с ним стоял Роже, и оба, порозовевшие от выпитого, пели латинский хорал нестройно, но дружественно.
— Ах, наше ученье в аббатстве Клюни! Ах, Франция! — откинувшись от инструмента, произнёс Казимир. — Даже воспоминания о ней — наслаждение!.. Какие там леса и рощи, какие охоты — в Венсене, Санлиссе, Марли! А какие виноградники в Орлеане и Рюеле!
— И лучшие из них, — вставил Роже, — принадлежат королю!
— Нашему племяннику! — повернулся Казимир к Анне, сидящей за столом, и послал ей воздушный поцелуй.
— При этом, — добавил Роже, адресуясь к Доброгневе, хмуро наблюдающей их возлияния, — не следует забывать, что сам Генрих весьма воздержан в питье.
— Не спорю, — кивнул Казимир, подставив слуге чашу. — Зато отец его, Роберт, знал толк в лозе!
— А какой подарок сделал тебе этот достославный монарх на прощанье? — напомнил Роже.
— Шедевр механикуса Доменика! — вскакивая, закричал Роже. — Вот, дочь моя, что ты обязательно должна повидать в Польше!
Король открыл ключом продолговатый ящик у стены, и тотчас из ящика выехала на подставке фигура в половину человеческого роста с кубком в руке и, выкинув руку вперёд, утробно возгласила:
— Хомо сум эт хумани нихиль а мэ алиэнум путо!
— Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо! — с гордостью перевёл Казимир, налил вина из чаши в кубок, механический человек зажужжал, содрогнулся, опрокинул кубок в рот, крикнул: «Прозит» — после чего опять застыл. — Ты тоже можешь развлечь себя, Айна.
Анна с любопытством подошла.
— Прозит! — выпил механический человек за её здоровье, а Казимир вернулся к столу.
— А Париж?.. А королевский дворец! Как сейчас вижу: он стоит у самого берега Сены, и могучие башни отражаются в воде...
— Дядя, — молвила Анна, — а как ты думаешь, он сумеет говорить что-нибудь другое? Скажем: бонжур, мон руа?
— Гм... всё зависит от искусства механикуса, — ответил Казимир и помедлил, собираясь с прерванными мыслями. — А по воде плавают лебеди, и все лужайки на берегу усыпаны белыми розами!..
— Дядя, а сколько бы ты хотел за это чудо?
— Как — хотел?.. — опешил король, и все тоже уставились на Анну.
— Я подумала, что Генриху будет приятна память об отце...