Сарацинский купец сидел в арбе на выезде из ворот и улыбался на себя не похоже.

— Прощай, монах. Ваш отъезд велит и мне спешить. Хочешь, поедем со мной?

— Куда?

— По миру: в земли Аравии и Палестины, в Индию, в туманный Альбион. Мало ли куда судьба заносит купцов?

— Увы, я не купец, — ответил Даниил и повернулся, чтобы уйти, но сарацин в мгновение ока вновь оказался перед ним и глядел, улыбаясь.

— Да, ты не купец. Я забыл: ты — раб. Ты лучший из рабов. Ради господина ты пожертвуешь даже самым дорогим... Ну что ж, ступай своей дорогой. Париж недалёк, и Генрих уже готовит брачное ложе...

— Замолчи... — чуя недоброе, простонал Даниил.

— Что тебе до этого? Грех мирских соблазнов ты одолел в себе. Ведь ты не увезёшь свою княжну от развратного жениха?

Даниил, не оглядываясь, шагал прочь и слышал за спиной:

— Ты бежишь, монах, значит, ты грешен! Ибо нет человека без греха, иначе бы люди не были смертны. Нет, не раб ты, Даниил, а господин себе: разве не родила тебя женщина от любви и разве не свободен ты от рождения?.. Так убей же в себе раба, истинно тебе говорю: возвысься, Даниил!

Не купец, а Халцедоний в одежде купца стоял перед Даниилом, и сам сатана улыбался его улыбкой.

— Нет! — отпрянул от Халцедония Даниил. — Я знаю, ты подослан, чтобы выведать мои тайные мысли. Но я говорю тебе: нет! Нет!..

— Раб! Неужели ты не чувствовал, как замирала Анна на твоей груди! Это говорю тебе я — человек, я видел сады Семирамиды и держал в объятиях райских гурий!.. Прощай, слепец.

Всё ускользало и плыло в глазах Даниила, плыло небо с бледной луной, плыли зубцы стен, плыли предутренние облака, огненные, как волосы Анны.

— Стой!.. — бросился Даниил вслед за тронувшейся арбою. — Если ты и дьявол, то Бог сейчас говорил твоими устами... Помоги! Возьми мою душу, но — помоги!..

ироким шагом ступал Даниил, подставив лицо влажному утреннем ветру. Развевались полы его рясы, меч ударял по ногам, новая, безоглядная решимость освещала глаза.

Он шёл в одиночестве, в стороне от процессии, движущейся среди туманных холмов.

Сонно покачивались в седле Роже, всхрапывал, согнувшись до крупа коня, Шалиньяк. Бенедиктус отгонял сон, прихлёбывая из фляжки. Зевал Злат; Инка, сидя в телеге, ела вишни: одну ягоду клала в рот, другую — бросала Злату в спину, и глаза её лукаво щурились, потому что отрок почёсывал шею, затылок, глядел даже в небо и до одного в простоте душевной не додумывался — оглянуться назад.

Хмуро шагали пешие воины, звякал металл в охраняемом ими возке.

А в хвосте кавалькады ехала Анна, за ней трусил на осле толстый монах и тянул:

— Её величество светлая королева...

— Я уже сказала — нет, — твёрдо отвечала Анна.

— ...просит забыть обиду и вернуться, — видимо, уже в сотый раз тоскливо повторял монах.

— Нет, нет и нет!

— Её величество светлая королева... — опять начал монах.

Анна обернулась.

— А его величество светлый король? — произнесла она с елико возможной долей яда.

Монах развёл руками.

— Вернись и повтори королю: ноги моей больше не будет в его королевстве!

Монах печально отстал, а Анна нагнала Даниила:

— Разве я не права?

— В чём, Ярославна?

— Ты сам учил меня: королева должна быть милосердной, справедливой, но — строгой. Ведь королева должна быть строгой, верно, Даниил?

— Но ты ещё не королева, — глядя прямо ей в лицо открытым взглядом, ответил Даниил.

Секунду Анна с интересом рассматривала этого незнакомого ей Даниила и упрямо хлестнула лошадь:

— Да, но я ею буду!

И поскакала галопом вдоль кавалькады, как рыжий жеребёнок вдоль сонного табуна.

— Эй, рыцари, — не спать! — тронула она рукояткой хлыста Шалиньяка, совсем согнувшегося в седле. — Ромуальд! Злат!.. Все слушайте. Я буду королевой — справедливой, но строгой! И пусть не пеняют виновные, если их головы полетят с плеч!

— Только не моя, — отозвался Бенедиктус, на фляжку которого упал гневный взгляд Анны.

— Почему?

— У богатых голова — бесплатное приложение к богатству, — охотно объяснил Бенедиктус, — у меня — единственная ценность. Полезнее подумать, как использовать её, когда ты станешь королевой.