– - Что ты имеешь ввиду? Моё имя Серж.

– - Это не настоящее имя.

Таксист рассмеялся, но увидев в зеркале лицо Кодрака, замолчал и посерьезнел:

– - Ты просто ещё слишком молод...

– - Вы сами просто ещё слишком молоды, чтобы понять. Вы ещё и не рождались. Ибо родиться -- это не просто. Для этого нужно научиться умирать.

– - Ну вот это точно словоблудие! Сынок, когда-нибудь тебе это надоест. Попомни мои слова.

– - Что "надоест"? Умирать? Или смотреть на таких, как вы, испытывая боль в груди и в ногах? Вы думаете, что это нужно МНЕ? Чтобы самоутвердиться?

– - Что "нужно"?

– - Отвечать на ваши вопросы. Думаете, мне это нужно? Это нужно вашей душе. А для меня эта беседа -- лишь ещё один шаг к добровольной смерти.

– - Что-то я перестал тебя понимать.

– - А вы и не начинали.

– - Так, парень! Замолчал? А то вон дама заскучала.

– - Я не заскучала.
– - Её печальный голос слегка надорвал пространство, и стало холоднее.
– - Мне интересно. Только я думаю, что это плохо кончится. Этот спор...

Водитель поморщился:

– - Ну, я его не начинал. Хотел как лу-...

– - Вы его спровоцировали. А я, как дура, поддержала. Давайте лучше помолчим.

Кодрак был благодарен ей за эти слова. Он молча уставился в окно; порезы затягивались, оставляя после себя твёрдые рубцы.

В тишине они подъехали, наконец, к её дому. Она дала десятку, помедлила, дала ещё одну десятку и кивком позвала Кодрака за собой.

Они поднялись на четвёртый этаж, вошли в тёмную квартиру, пахнущую благовониями, прошли на кухню и уселись друг перед другом за чайный столик.

Он глубоко вздохнул и замер, созерцая её полупрофиль на фоне белой стены. Она глянула на него:

– - Чего?

– - Да так, ничего. Знаешь... В каждом из нас есть Нечто, что присутствует ЗА бронёй личности, железобетоном рассудка и тлеющей бездной страстей. Иногда это Нечто выходит на поверхность: такое происходит, казалось бы, в самые обыденные моменты -- тогда мы вдруг "забываем" себя и окружение. (...) И это Нечто сверкнёт на долю секунды -- не дольше, -- но броня личности спохватывается и снова закрывает этот вселенский Огонь, эту чистую сущность нас самих. И мы говорим, что "просто задумались" или "на миг забыли себя" или ещё что-нибудь оправдательное. Хотя на самом деле, именно в такие моменты мы не "забываем", но "вспоминаем" себя. (...) А этот вечный Огонь в нас ждёт, когда мы износим эту нашу личность, искрошим этот наш хвалёный рассудок, иссушим болота страстей и, наконец, захотим узнать об этой частице Света, Чистоты и Простоты в нас. Именно простоты -- о, она столь проста. Божественно проста. И она смеётся над нашей философией, потому что знает, что стоит ей просто дунуть, и вся эта философия разлетится пылью. (...) А может быть, я всё это нафантазировал, глядя на твой полупрофиль. Но мне дороже мои фантазии, чем "их" дубовая и заскорузлая "реальность".., с ответами на все вопросы.., включая вопрос о численности населения.

– - И ты обо всём этом подумал, "глядя на этот полупрофиль"?

– - Я думаю об этом всегда. И временами возникает момент гармонии, когда я могу об этом сказать, не рискуя получить кулаком в нос, или пинка под зад, или... ножом по горлу.

Она нахмурилась:

– - Будешь морс?

Кодрак отрицательно покачал головой и сказал:

– - Давай.

– - Чему верить, голове или словам?

– - Своей интуиции. Удиви меня... Впрочем, уже удивила.

– - Ты имеешь ввиду мою догадку о том, что тебе некуда идти?

– - ... и что мне нечем заплатить?

– - Считай это шёпотом моей души.

Кодрак вскинул голову, уставился на неё расширившимися от пронзительного знакомого чувства зрачками, взял кружку с горячим морсом и ушёл в себя.

Перед ним на низкой табуретке раскинуло ветви сухое деревце с одной-единственной набухшей почкой. Он держал ладонь левой руки над этой почкой, из которой неизвестно что должно было распуститься, -- то ли цветок, то ли новая ветка, то ли ядовитая пустула, -- дышал на неё, пытаясь согреть дыханием, смотрел, изливая живительный свет чёрными колодцами глаз...

– - Что такое "душа"?
– - обронил в пространство, будто даже и не к ней обращаясь.

– - У всего есть душа, -- отвечало пространство её голосом.

– - А может ли душа испытывать боль?

Она не отвечала. Конечно, можно было процитировать что-нибудь из мудрых книг. Но в сердце... Что ты должен ощущать в своём сердце? Можно ли передать это словами? Поэтому она отвечала молчанием, которое было красноречивее любых слов.

И ещё она не очень хорошо понимала, что происходит. Как будто она всегда шла по тесному тёмному коридору, а тут вдруг оказалась на огромной скале, обрывающейся в море -- аж голова кружится и мурашки по спине, -- а перед ней бескрайний океан, и ветер рвёт шевелюру. И такая мягкая бескрайность, такая пугающая ширь, такой... покой. Или как будто всю жизнь (не эти двадцать или сорок лет, а ВСЮ свою бесконечную жизнь), как будто всю жизнь она спала; а теперь вдруг проснулась; и шарит по стенам и потолку плохо фокусирующимся со сна взглядом; и в голове сладкая пустота, а в теле тяжесть, словно теперь ей предстоит заново учиться всему -- двигаться, ощущать, чувствовать, думать.

– ... двуногое в этой странной шкуре ни зверя, ни птицы. Вы всё понимаете не так. Вы не знаете ни "чистоты", ни "красоты", не говорю уже о "гармонии".

– - "Вы"?
– - переспросила она.
– - Ты отделяешь себя от остальных? Или ты не человек? И кто же ты?
– - вопрос должен был прозвучать шутливо, она даже улыбнулась, но...

Он глядел ей в глаза:

– - Вы единственные, кто "отделяет" себя от остальных.., от остального мира, который всегда был един. Не потому ли вы путаете "чистоту" с санитарией, "красоту" с геометричностью и единообразием? А ваше понятие "гармонии" просто ужасает: вмешаться и всё испортить, сделать из живой подвижной вещи "правильную" мёртвую форму -- это вы называете "благоустройством". Может быть, стоило бы вспомнить изначальный смысл этого слова?.. "Благо-устройство". Впрочем, извини. Ты здесь ни при чём. Ты делаешь, что можешь. Но таких, как ты, мало. Очень мало. И всё же вы соль земли.