— Это не только будет мне не в тягость, наоборот, в радость, Ален. — Юноша весело улыбнулся, и в глазах его ярко сверкнули какие-то искры. Может, это было солнце?

— Сколько вы уже здесь? — вдруг спросил Дьюар.

— Где? В Париже?

— Нет, в этом доме.

Селестен отчего-то замялся. Казалось, он затруднялся ответить на такой простой вопрос или не решался ответить. Ален наслаждался его смущением. Он уже успел заметить, что в такие минуты юноша становился особенно красив.

— Ну что же вы, Селестен? — Повторять его имя Дьюару бесконечно нравилось. Ему отчего-то казалось, что в этом имени — журчание ручья и отзвуки новой надежды.

— Где-то недели полторы. — Юноша покраснел ещё больше.

— Полторы недели? Бог мой, и вы скрывали ваше присутствие? — поражённо воскликнул Ален.

— Мы думали, что вам это не понравится, — с тоном лёгкого оправдания сказал Труавиль.

— «Не понравится»? Не понравится мне единственный шанс с кем-то поговорить и уничтожить одиночество? — возмутился больной.

Селестен закрыл крышку фортепьяно и вместе с табуретом повернулся к лежащему. Он чуть откинул голову назад, посмотрел на Дьюара своими большими тёмными глазами и проговорил:

— Одиночества не следует избегать, Ален. Иногда оно полезно. В этом состоянии легче познать самого себя.

— Может быть, если речь не идёт о трёх годах одиночества, — резко сказал мужчина, — отчаяния и боли. Вы-то в ваши годы — что можете знать об этом, Селестен? Сколько вам? Семнадцать? Восемнадцать? Вы ещё не жили, как вы можете…

Тут Ален осёкся, поскольку черты лица юноши исказились какими-то внутренними страданиями, а в глазах его промелькнуло сожаление, и он быстро отвернулся, так что Ален видел лишь его спину, а лицо — нет.

— Селестен! Простите, если мои слова вам показались оскорбительными! — Ален мысленно ругал себя за то, что сказал.

— А как вы, — не оборачиваясь, сказал юноша, и его голос был глухим, — можете обо мне судить, не зная меня? Никогда не судите о людях опрометчиво. Внешность порой бывает обманчива. И обо мне не судите по тому, что говорят ваши глаза.

— Глаза мне ничего не говорят, а вот сердце говорит, что вы очень хороший человек, Селестен, и можете меня понять. — Дьюар теперь тщательно подбирал слова, прежде чем сказать. — Простите. Просто мой характер за эти три года окончательно испортился. Он и раньше-то был не сахар…

— Не принижайте себя. — Селестен обернулся, и его лицо вновь было прежним, спокойным и бледным. — Я вас понимаю, Ален, хоть, может быть, вы мне и не верите. Вы много уже настрадались и перестали верить людям. Но это не самое страшное.

Ален поразился выражению его глаз и тону. Так и вправду мог говорить и глядеть человек, умудрённый опытом и хорошо знающий то, о чём говорит, словно сам прочувствовал и пережил это.

— Я вам верю, Селестен. С чего вы взяли, что нет? — осторожно спросил Ален. — А что касается…

— За деталями вы не видите главного, — перебил его Труавиль. — Бог с вами, если вы не верите людям. Это ваше право, тем более что у вас на то есть причины. Но с вами случилось кое-что похуже.

— Что именно? — Дьюар непонимающе заглянул в его глаза, надеясь найти там намёк или ответ, но погрузился лишь в бездонность этих двух омутов.

— Вы перестали верить в самого себя! — Селестен сказал это таким тоном, точно судья, выносящий приговор. — Ален, неужто вы сами этого не видите? Хотите, я скажу вам кое-что? Ваш характер не был плохим. Вы были сильным, способным на протест человеком. Так где же это теперь? Отчего теперь вы боитесь бороться? Зачем вы смирились?

— Не обвиняйте меня! — умоляюще воскликнул Ален. — Я более не в силах этого слушать! Зачем вы всё это говорите? Неужто вы думаете, что я сам этого не знаю? Но что толку в этой борьбе? Ничего ведь уже не изменится. Я приговорён.

— Кем? — насмешливо, как показалось Дьюару, поинтересовался Труавиль.

— Богом.

— Нет, вами самими! — Музыкант вскочил и заходил по комнате.

— О чём вы, Селестен?

— О чём я? Вы сами себе вынесли приговор, когда смирились. — Юноша ткнул в его сторону пальцем. — Вот вы сейчас себе наверняка говорите: «И чего этот мальчишка ко мне пристал? Что он в этом понимает! Я ведь всё равно не встану».

Ален похолодел, поскольку именно это он и думал. Селестен же развёл руками: