– Ты зря пытаешься перевести тему, Дарк. И ты зря расточаешь свои силы. Мне неинтересно играть в твои игры.

– Да-да, я помню, как громко ты скучаешь во время этих игр. Особенно в процессе одной из них. Надрывно и таааак вкусно скучаешь, прямо мне в рот.

Подонок! Зажмурилась, чувствуя, как начинаю злиться. И на его слова. И на наглую улыбку, появившуюся в его голосе. И на то, что мы оба знаем - он прав, и он будет смаковать эту свою правду с особым удовольствием и триумфом. Повернула к нему голову, с облегчением отметив про себя, что если не смотреть на его лицо, а, например, на большую белую пуговицу на воротнике его рубашки, то можно справиться...можно скрыть от него непрошеные эмоции. Наверное. И снова мимолётной мыслью - насколько со вкусом подобрана его одежда, насколько чистой и ухоженной она выглядит. Этот Натан Дарк всё же отличается от того, которого я увидела впервые за решёткой. Но откуда у него средства на всё это?

– Ну так что, Ева? Что именно у тебя есть, что может заинтересовать меня?

Улыбнулась, увидев, как моментально изменился его взгляд. Хищное, чувственное выражение в нём пропало, остался только интерес охотника, подобравшегося вплотную к своей добыче, но пока не имевшего возможности схватить её.

– Слишком неравноценный обмен, Натан. Я очень мало узнала от тебя. И мы оба знаем, что это не всё, что ты раскопал.

– Но как мне узнать, что коварная мисс следователь попросту не пытается обмануть меня, чтобы выудить нужную информацию?

– Никак, - на этот раз я пожала плечами, - Просто поверить...или позволить мне уехать, но тогда мы оба окажемся с половиной инструмента, которым не сможем воспользоваться полноценно.

– Что мешает мне оставить тебя здесь? В катакомбах?

– То, что ты пока этого не хочешь. Ты можешь быть каким угодно самоуверенным и наглым ублюдком, Дарк, но сейчас ты не поставишь свои интересы выше жизни детей.

– Ты меряешь меня по своей мерке, Ева. Смотри, не соверши ошибку.

– Значит, хоть в чём-то мы похожи. Что ещё ты узнал, Натан? Где ты пропадал?

– Ангел. Он называл их ангелами.

– Жертв.

– Да. Он не любил произносить их имена. Каждого - Ангелом. И еще...он рисовал на них слёзы.

Пульс срывается с ровного ритма, ладонь взметнулась к горлу, чтобы обхватить, чтобы не позволить бешено забившемуся сердцу выскочить. Удержать, смыкая собственные пальцы вокруг шеи, чтобы не пропустить ни одного его слова.

– Они рассказывали ему о своей жизни. Он задавал вопросы об их поступках, об отношениях с друзьями, с воспитателями. Один мальчик...Бобби...

– Доусон.

– Да, он рассказал своей единокровной сестре, что мужчине нравилось, когда он плакал, вспоминая родителей и их жестокое обращение. И он...он не делал ничего предосудительного. Вытирал слёзы, угощал фруктами или конфетами, дарил маленькие сувениры. Боб говорил, что мужчина обещал ему дом. А после Боба усыновили, а сестру нет, и она потеряла связь с ним. Пару раз он сбегал в катакомбы, чтобы передать для неё письма. Так они общались с братом. Пока однажды он не написал, что его знакомый однажды разозлился, когда Бобби не смог плакать. Он рассказал ей, что тот насильно схватил его за лицо и нарисовал слёзы чернилами. Потом, словно заворожённый, проводил по ним большим пальцем, размазывая их по лицу, а после отпустил. Ребёнок тогда отхватил ещё от приёмного отца и за побег, и за грязное лицо. Но ему, конечно, ничего не рассказал. После этого случая Бобби перестал ей писать. Насовсем.

– Похоже на исповедь?

Натан медленно выдохнул и перевёл взгляд на окно. Ночь плавно и величественно вступала в свои права, опускаясь лёгким пологом на крыши домов и верхушки деревьев.

– Священник? Доктор? Учитель? Я пытаюсь все эти дни понять, кто бы мог это быть. Кому должны приносить удовольствие слёзы ребёнка.

– Раскаяние. Ему нравится видеть раскаяние на их лице.

– Или боль. Будто он спасает их от какой-то злой участи.

– Больной ублюдок.

И Дарк вдруг неожиданно усмехнулся.

– Но мы ведь не знаем на самом деле, а вдруг он действительно помогал им?

Замолчала, не сразу обратив внимание на то, что снова в руках кручу маленькую чашечку с безнадёжно остывшим кофе.

– Его имя? Может быть внешность? Возраст?

– Я не знаю, что он делал с этими детьми, но никто из них ничего подобного не рассказывал. Они называли его своим другом. И всё. Они верили ему так, будто он олицетворял собой добро.

– Или то, чем он занимается.

– Именно.

Дарк встал со своего кресла и несколько раз прошёлся по комнате, что-то обдумывая. После резко остановился, молча глядя на меня и давая мне слово.

– Мы исследовали все пожертвования в адрес приютов, из которых были эти дети. Все их прошения в муниципалитеты, всю адресную помощь самим детдомам и непосредственно воспитанникам. У меня не сходится...его территория охоты становится слишком обширной. Убийства происходят у нас уже усыновлённых детей, а первые контакты с ними - в столице?