– На вас приятно смотреть, когда вы едите. Мне бы такой аппетит.

Ласло смутился и стал жевать помедленнее. "После тофаны выпадают зубы, - сияющая улыбка осужденного озадачила его, - Наверное, у него зубы не свои, вставные. Ведь и тофана эта была у него не первая".

– Вы пишете записку к своим друзьям на воле?
– Ласло перестал жевать и кивком указал на исписанный лист, - Вам вряд ли позволят ее передать.

– И не нужно, - беспечно тряхнул волосами бывший гофмаршал. Он и без краски был ничего себе, разве что не очень чисто выбрит, но это осталось на совести тюремного цирюльника. Только Левольд в парике и краске и этот Левольд были совсем разные люди, - Это стихи. Они останутся в камере, когда меня уведут. Свои я, правда, писать не умею, поэтому с трудом припоминаю чужие -

Deux 'etions et n'avions qu'un coeur;

S'il est mort, force est que d'evie

Voire, ou que je vive sans vie...

– Comme les images, par coeur,

Mort! *- продолжил Ласло, это рондо всегда ему особенно нравилось.

(*На двоих у нас было - одно сердце

Но он умер, и придется смириться

И научиться жить в отсутствие жизни

Наугад, наощупь, подобно призрачному отражению

После смерти)

– Вам знаком Вийон?
– Левольд поднял брови и посмотрел на Ласло - впервые с неподдельным интересом, - Вы обратили внимание, доктор, здесь говорится не о ней, а о нем? Забавно, не правда ли?

– Забавно, что кавалер де Монэ в последнюю ночь перед казнью тоже писал стихи, правда, он сочинял их сам, - припомнил отчего-то Ласло, и бывший гофмаршал забавно фыркнул:

– Все, кто пытался подражать де Монэ, заканчивают свой путь на эшафоте. Бедный Тема Волынский его приемами пытался обаять своих патронов - и где он теперь? Ваш покорный слуга всю свою бездарную жизнь старался походить на де Монэ, хотя бы внешне, если не хватает ума и храбрости - вот и я здесь, и даже стихов не в силах сочинить...

"Так вот в честь кого твои белые парики, пудра и синие стрелки, - догадался Ласло, и припомнилась ему голова в Кунсткамере, на которую гофмаршал приезжал смотреть, - пожалуй, этот ученик превзошел учителя".

– Может быть, вы хотите передать на прощание весточку кому-нибудь из близких, - вспомнил Ласло о своей миссии, - например, княгине Лопухиной...

– Ах да, - осужденный задумался, - наверное, нужно. Только ничего не приходит в голову. Сочините что-нибудь за меня - "люблю, навеки твой", - я в вас верю, у вас должно получиться, раз вы тоже любите Вийона.

Ласло смотрел на бывшего гофмаршала с недоумением и злостью - ему сделалось очень жаль княгиню, потратившую свою жизнь на такую бесчувственную деревяшку. "И когда господь вдохнет душу в эту куклу?
– Не раньше, чем Токио превратится в лес". И Ласло в отместку предложил:

– Может, желаете передать прощальный привет герцогу Курляндскому, он возвращается из изгнания и через пару недель уже будет в столице. Ее величество отпустила герцога из сибирской ссылки.

На самом деле о возвращении дюка Курляндского ходили разве что неясные слухи, и доктор Лесток, который, возвысившись, все же не утратил ни общительности, ни болтливости, говорил лишь о том, что государыня не против вернуть дюка из Сибири - но Ласло захотелось уязвить своего бездушного собеседника.

– Как хорошо!
– Левольд отчего-то не огорчился, а заулыбался, - Только ему не будет до меня дела, ни до живого, ни до мертвого, ни до моих последних слов. Для этого господина я всегда был чем-то вроде шпионов в печной трубе, зачем ему мои прощальные приветы?

"А разве ты не шпион?" - подумал Ласло, и этот вопрос, наверное, был ясно написан на его лице - Левольд поднялся из-за стола и несколько раз пересек камеру - его походка была все еще такой, словно он не только занимался с танцмейстером, но и сам когда-то был танцмейстером при захолустном немецком дворе.

– Сегодня у нас с вами ночь откровений, исповедь, можно сказать - вы, доктор, недоумеваете, зачем я пригласил вас? Затем, зачем приглашают и попов - выговориться в последний раз, но от вас я надеюсь не услышать морали, и прощения грехов от вас мне тоже не нужно, - Левольд повернулся к доктору и посмотрел ему в глаза, - вы поймаете меня, как тогда, на горке?

"Сдалась тебе горка!" - подумал Ласло и ответил:

– Да, ваше бывшее сиятельство.

– Тогда ловите!
– Левольд глядел на него исподлобья, и доктору сделалось не по себе, такие у бывшего гофмаршала стали глаза, - Я умираю свободным от обязательств перед другом моим и патроном, Хайни Остерманом, я больше ничего ему не должен. Я взойду за ним на эшафот, большей преданности просто не бывает. Итак, мы в расчете. Я умираю свободным от своей возлюбленной - она и ее дети не разделят мою судьбу, потому что у меня в свое время хватило ума не связать ее с собою. Бог или кто бы то ни было даст ей сил так же стать свободной и от меня. Моя подельщица, мой банкир и душеприказчик - но в рай с собою я ее не беру. Пусть будет здесь, с детьми, хоть и злая на меня за мою неверность. Остается разве что Эрик фон Бюрен - но я погубил его невольно, просто заигрался с ним в одну игру. И, как мог, пытался потом все исправить - но знаете, как это бывает, засмотришься на пламя - и вот оно уже пожирает и тебя... Нет, друг мой доктор, я не свободен от чертова Эрика фон Бюрена, и это единственное, что я забираю с собой. В ад или в рай. Буду ночами являться ему весь в белом и рыдать...

Левольд тихо рассмеялся собственной шутке и вновь опустился на стул, и закрыл лицо рукой, запустив пальцы в волнистые черные волосы - несколько прядей были у него красивого белого цвета, словно нарочно. Впрочем, он весь был словно нарочно.

– Вы же знаете, кто я, доктор, - шпион, марионетка господина Остермана. Все это знают. У меня никогда не было ничего своего, потому что я не позволял себе ни к чему привязываться - не было ни семьи, ни друга, ни каких-либо надежных авуаров. Я всегда знал, что закончу как-то вот так. Стоило ли копировать жизнь другого человека, если не осмелишься повторить и его смерть? Я умираю свободным, мой милый Сен-Дени, от всех вас - кроме Эрика. Даже умирая, я не в силах выпустить его из своих когтей.