– Что с вашим кафтаном, милостивый государь?
– тихо, вкрадчиво и почти нежно поинтересовался Андрей Иванович - такова была его манера допрашивать. На гофмаршале и в самом деле не было кафтана - только кораллово-золотой камзольчик и уже не совсем белая, хоть и по последней парижской моде, рубашка. На чулках тоже виднелись какие-то разводы и стрелки, а золотые туфельки были порядком затоптаны.

– Я подарил жюстикор вашим гвардейцам, - бесцветным голосом по-немецки проговорил гофмаршал, - им очень его захотелось, - он произнес это без гнева, механически.

– Хрущов, разберись, - Андрей Иванович полуобернулся к секретарю и чуть прибавил металла в свой голос, и тут же вернулся к гофмаршалу - с интонацией, мягкой, как пух, - Душа моя, прошу вас, говорите по-русски, я знаю, что вы это можете. Канцеляристу легче будет записывать за вами.

Гофмаршал коротко кивнул - и Копчик понял, что именно в нем не то. Он не казался напуганным, он был очень болен, и дрожал не от страха, а от озноба.

– Что я должен подписать?
– гофмаршал закинул ногу на ногу и сцепил на колене трясущиеся черные пальцы, - Я все подпишу, даже не читая, - он говорил по-русски, картавя и захлебываясь в шипящих, и с непривычки переставлял буквы в словах на несвойственные им места.

– Так не годится, золотко мое, - вздохнул Андрей Иванович почти сочувственно, - Мы вместе с вами пройдем по этой дорожке от начала и до конца. Я хорошо вас знаю, но так уж заведено у нас - назовите себя, сколько вам лет, кто вы, где проживаете.

Аксель в своем углу красноречиво звякнул щипцами, и арестованный наконец-то его увидел. Тонкие губы его сложились в подобие усмешки, и он заговорил, как говорит на службе своей гофмаршал - отчетливо артикулируя каждое слово, со спокойным достоинством и глубоко запрятанным отвращением:

– Огастас Рейнхольд фон Левенвольде из дома Малла, обер-гофмаршал императорского двора и управляющий Российскими соляными копями, родился на мызе Раппин в одна тысяча шестьсот девяносто...
– гофмаршал сглотнул, еще крепче вцепился пальцами в колено, - девяносто третьем году от рождества Христова.

– Ого, - посчитал Андрей Иванович, - признаться, я полагал, что вы гораздо моложе.

– Увы, - без выражения проговорил гофмаршал, - а проживаю я теперь в вашей крепости, оттого, что в мой дом уже въехал всеми своими телесами господин Разумовский.

Он так и произнес по-русски это "телесами", и один из судей не удержался и хихикнул в кулачок. Андрей Иванович осуждающе покосился и упустил момент - гофмаршал смежил веки и, как пепел от сгоревшей бумаги, осыпался на пол со стула - конвойный не успел его подхватить.

– Пушнин, взгляните!
– позвал секретарь, да Аксель и сам ринулся к арестованному, расстегнул ворот, потрогал пульс.

– Тут лекарь нужен, - Аксель взял горячую руку, тонкую и иссеченную до локтя вертикальными старыми шрамами, - Он весь горит, как бы не помер.

– Что за следы?
– Андрей Иванович перегнулся через стол и смотрел на шрамы, и судьи тоже встали и принялись смотреть, - Он что, убить себя пытался?

– Напротив, ваша светлость, - Аксель взял вторую руку безжизненного гофмаршала и закатал рукав, - Это следы от медицинских стилетов, господин Левенвольд вводил себе антидоты от ядов.

– Что есть антидоты?
– спросил один из судей.

– Суть противоядие, ваша светлость, - отвечал Аксель, - сколько шрамов - столько раз жизнь сего господина была в опасности.

Аксель взял среди инструментов тряпицу со спиртом, смочил арестованному виски, гофмаршал открыл глаза - темные, страшные, в половину истаявшего лица - и вдруг узнал его:

– Вот видите, дьявол, вот вы и ошиблись - все давно закончилось, - сказал он по-французски, и голос его шуршал, как осыпающийся песок.

– Бредит, - пояснил окружающим Аксель.

– Несем арестованного в камеру и заводим следующего, - скомандовал строго и четко Настоящий, - а эту дохлятину пусть осмотрит доктор Ковач, вызовите его из мертвецкой. Некогда чучкаться, у нас на очереди еще трое.

Ласло был готов к тому, каким увидит гофмаршала, а что до отравленных тофаной - в свое время приснопамятный господин Рьен поставлял их для мертвецкой изрядно. Так что серое лицо и кожа, обвисшая, как у трупа, не стали для доктора сюрпризом. Гофмаршал валялся на койке с запрокинутой головой, и нос торчал, как у мертвого. Ласло снял с пояса флягу с ромом, открыл коробочку с протвоядием...

– Что ты ему даешь?
– встрепенулся караульный.

– Лакрицу, все равно ведь помрет, - легкомысленно отвечал Ласло, - хочешь, и тебе дам?
– он показал издалека черную пилюлю, и конвойный сморщился: