– Эй, госпожи монахини! Не хотите ли выбраться отсюда?
– позвал он в темноту. Ответ пришёл незамедлительно в форме нестройного мычания, подталкивающего к задушевной беседе.
– Итак, излагаю план нашего спасения. Я перегрызаю ваши верёвки, вы перегрызаете мои верёвки; вряд ли у вас выйдет их развязать. Пожалуйста, издайте какой-нибудь звук, чтобы я смог найти вас в темноте.

Женщины с надеждой замычали, подавая сигнал о местонахождении. Виктор покатился на звуки и наткнулся на матушку Лазарию, судя по обломанному колпаку-короне, в который он врезался щекой. Крылья головного убора были металлические, с острыми краями, резанувшими не хуже орочьего ятагана. Виктор смутно представлял, что такое рана, нанесённая орочьим ятаганом, но подумал, что именно таковой она и должна быть. Выдержка опытного ведуна и природная склонность к вежливости не позволили ему осквернить слух монахинь грязной бранью, он лишь зашипел, почувствовав боль. Потыкавшись лицом о спину настоятельницы, он нащупал верёвки на её запястьях.

Перегрызание пут длилось целую вечность. Виктору казалось, он искрошил о неподатливую материю зубы, поседел, состарился и давно умер. Воображение нарисовало полуистлевший скелет, грызущий ржавые железные оковы. Он грыз ненавистные путы, сплёвывал и грыз, грыз и сплёвывал, потому как вкус у верёвок был донельзя противный, будто они сделаны из волокон полыни.

Пробил час, и верёвка пала под натиском крепких зубов молодого человека. Матушка Лазария, почувствовав свободу, затрепыхалась и выдернула запястья из верёвочной петли. Наученная горьким опытом, она первым делом вынула кляп и чистосердечно возблагодарила Господа за избавление от мук, затем обратилась к бывшему послушнику:

– Благодарю вас за спасение, милый юноша! Как вас зовут?

– Виктор Сандини, - прогудел бывший послушник без особого энтузиазма.

– Я запомню ваше имя, милый юноша, и буду думать о вас по ночам в моей келье! То есть я буду молиться о вас, - поправилась матушка.
– В знак моей глубокой признательности я напишу о вас стихи, мой юный спаситель! Вы, случайно, не хотели бы пожить в смешанном Юрпрудском монастыре, где я влачу жалкое существование настоятельницы?

– Я, э-э, знаете ли...
– Чего-чего, а поползновений влиятельной старушенции ему не хватало до полного счастья. Мысли разбегались, и Виктору стоило усилий, чтобы собрать их и дать связный и, главное, обходительный ответ.
– Я весьма польщён вашим предложением, госпожа настоятельница...

– Называйте меня Лазарией, о мой прекрасный спаситель! Просто Лазарией!

– Я весьма польщён вашим щедрым предложением, госп... Лазария, но, к величайшему моему прискорбию, обстоятельства моей жизни вынуждают отказаться. Я, э-э, дал обет. Чрезвычайно важный обет.

– Какой обет?
– капризно вопросила матушка.

– Тройной обет целомудрия: не жениться, не прикасаться к женщине и не смотреть на неё, доколе не сражу первого попавшегося дракона.

– У вас великий обет, - тяжко, с досадой признала настоятельница.
– Мне искренне жаль, что вы отвергли моё предложение, милый юноша, но я всё равно благодарна вам и сочиню песнь о том, как вы спасли меня.

– Спасибо. Гос... Лазария, вы бы не могли попробовать развязать верёвки?

– Да-да, конечно. Вы не знаете, милый юноша, эти страшные разбойники уже убежали и не услышат моих взываний о помощи?

– Полагаю, сначала вам стоит разобраться с путами.

– Да, я уже пытаюсь, - послышалось натужное пыхтение, означающее прилагаемые матушкой усилия для выполнения поставленной задачи, и частое дыхание.
– А-а! Не получается!

– Пробуйте дальше, у вас обязательно получится, - ласково подбодрил старушку бывший послушник.
– Ощупайте узлы, представьте их в уме и распутывайте.

Настоятельница честно пыталась развязать верёвки, по отдельности стягивавшие её щиколотки. В отчаянии она пробовала разорвать их, однако, осознав свою беспомощность в данном деле, стала искать иные пути решения проблемы. Пошарив вокруг руками, она отыскала на полу какой-то шершавый булыжник. Сердечко матушки затрепетало от возбуждения, ведь находка значила очень много.

– Я придумала! Я придумала!
– повизгивая от восторга, сообщила она.
– Я перебью верёвки камнем! Я знала, Творец не оставит свою верную рабу на погибель! Он послал мне камень!

Живо представив, как настоятельница со всего маху бьёт по его завязанным запястьям найденной каменюкой, Виктор прохрипел:

– Не надо! В темноте вы можете промахнуться и раскроить кому-то череп...

– Господь направит руку мою!
– возразила она и опустила орудие свободы туда, где, как полагала, были верёвки. Бухнуло, чавкнуло, хрустнуло и взвыло нечеловеческим голосом. Так вкратце можно описать последовавшую затем звуковую палитру. Виктор невольно откатился от матушки Лазарии. Он и не знал, что человеческая гортань способна производить подобное.
– А-а-а! Бо-ольно-о!
– выла она, когда к ней вернулась способность излагать мысли словами.
– Мои но-ожки-и!

Внезапно из противоположного конца комнаты послышалось бормотание, разом прекратившее вопли настоятельницы.

– Люди! Что вы тут так шумите? Мёртвого разбудите...

Виктор почувствовал, как волосы на голове начинают медленно подниматься. Сердце ухнуло вниз, оставив в груди неприятный холодок. Бывший послушник замер, перестал дышать, прислушиваясь: вдруг померещилось?

– А чего вы тут делаете вообще?
– задребезжал старческий голос, не принадлежавший ни матушке Лазарии, ни Виктору. Может, спутница настоятельницы, монашка, сама освободилась, и это её голос? Пожалуй, вряд ли, голос явно не женский.