Спустя тридцать минут они заявляют, что она в порядке, а затем отдают ее мне. Она осматривает меня сверху донизу, и я жду этого. Жду, что то, что я знаю, наверняка снует в ее голове прямо сейчас.

Ты получил то, что хотел.

Но я не хотел. Я не получил то, что хотел. Я никогда не хотел этого.

Задерживаю дыхание, когда она открывает рот, чтобы заговорить.

— Где, черт возьми, ты взял кевларовую рубашку, сделанную Роберто Морено Дисеньядором?

Я смеюсь, не в силах сдержаться.

— Кем?

— Эта рубашка, — она шмыгает носом. Слезы прекратились, как только она добралась до машины скорой помощи. Саша Астон — не плакса. Во всяком случае, перед всеми, кроме меня. — Это рубашка Роберто. Это его логотип на кармане.

Смотрю на белую рубашку, сшитую в виде кевларового жилета. В ней виднеется отверстие, прямо в центре моей груди, куда выстрелил Макс. Но, конечно же, палец Саши прослеживает вышитый белой нитью логотип на кармане, который не увидишь, только если не будешь знать, где искать.

— Вот, как Джеймс выстрелил в меня, Джекс. Когда все думали, что я мертва. Он дал мне рубашку Роберто. Где ты ее взял?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Она была в самолете, когда я отправился на встречу с Адамом сегодня утром. У него тоже такая же. И хорошо, потому что Макс Барлоу стрелял в нас обоих. Эти дизайнерские рубашки спасли нам жизнь.

— В кармане что-то есть. — Она расстегивает его и вынимает ключ. Мы оба смущенно смотрим на него несколько секунд.

— Саша! — говорит ее друг-пилот из-за желтой полицейской ленты. — Саша!

Мы идем туда вместе. Теперь она устойчиво держится на ногах, но мы оба молчим, размышляя об этих рубашках. Соединяя кусочки нового пазла.

— Я в порядке, Гаррисон, — говорит Саша, когда мы приближаемся. — Я в порядке, но Ник... — Она замолкает, чтобы остановить слезы.

Гаррисон обнимает ее через ленту. Они стоят вот так несколько минут, а затем он отступает и протягивает руку.

— Я — друг Саши, Гаррисон.

— Джекс, — говорю я, больше не в силах произнести свою фамилию. Я больше не могу быть Барлоу. Не после того, что узнал сегодня.

— У меня сообщение от Ника, Саша. Он отправил его мне перед выстрелом.

— Что? — Саша смотрит на сотовый телефон, который Гаррисон протягивает ей. — Что в нем?

— Прочти, — отвечает Гаррисон. — Я понятия не имею, что это значит.

Саша берет телефон и прищуривается.

— Ну? — У меня заканчивается терпение. — Скажи мне, что там.

Она смотрит на меня, на моих глазах ее лицо меняется от смятения до понимания.

— В нем говорится: «Я оставил тебе подарок в гостиничном номере».

Меня омывает моим собственным пониманием.

— В гостинице, где он оставил тебя десять лет назад?

Она кивает.

— Поехали, — говорит Гаррисон. — Можем попасть в Рок-Спрингс, штат Вайоминг, за три с половиной часа. — Он не ждет нашего ответа, просто уходит через поле в направлении взлетно-посадочной полосы здесь, в Фоллс-Сити.

Саша уходит за ним, даже не оглядываясь на меня.

И я следую за ней. С новым пониманием того, что значит дружить с Сашей Астон.

Люди любят ее отчаянно. Она права. Они умрут за нее. Даже больные и извращенные ублюдки вроде Ника Тейта, отдадут за нее жизнь. Отвезти ее задницу куда-либо на частном самолете ничего не стоит для этого пилота.

Он сделает что угодно, чтобы сделать ее счастливой, не задав ни единого вопроса.

И я тоже.

Глава 40

Джекс

Мы втроем нервничаем, когда Саша вставляет ключ в замочную скважину гостиничного номера, который делила с Ником десять лет назад. Она резко вдыхает, затем прокручивает ключ и поворачивает ручку.

Звук затворов пистолетов заставляет нас всех неподвижно замереть, но Саша, уверена в своей вере последнему сообщению Ника и все равно толкает дверь.

Двое мужчин опускают оружие и выходят вперед, но две женщины отталкивают их назад.

Звучит крик — добрый — и кто-то начинает плакать. Также по-доброму. И она пропадает в объятии четырех человек на долгие секунды.

Они замечают Гаррисона рядом, и приветствие начинается по второму кругу, но на этот раз только от мужчин, которые ударяют его по спине, когда заводят нас в комнату. Через мгновение дверь закрывается, и комната тускнеет, потому что занавески задернуты.

Я с поражением озираюсь.