Я смотрел, как он уходит, и не сдержался:

– Мастер Кнотте!

Он не обернулся, не ответил, а лишь остановился.

– Так не должно было получиться, мастер Кнотте, – сказал я тихо.

Я только увидел, что он пожал плечами, потом пошёл дальше и исчез за дверью. Больше я не видел его никогда.

– До Бога, может, и не достанет, – торжественно сказал де Вриус, глядя в небо, – но этого негодяя Шумана опозорит перед всем миром!

Я уверен, что в тот момент, когда он произносил эти слова, он думал не только о своём противнике, но и о том, как выглядит на фоне заходящего солнца, разливающего багрянец по окнам. Ибо он стоял распрямившись, подняв правую руку так высоко, что кружево манжета закрывало его запястье и часть предплечья. Левой рукой он опирался на рукоять серебряного кинжала, которая выглядывала из складок угольно-чёрного бархатного кафтана. Он задрал подбородок и презрительно надул губы. Я дал бы голову на отсечение, что де Вриус в своём воображении позировал в данный момент для портрета и, вероятно, ему казалось, что он напоминает монарха, разъярённого неблагодарностью подданных. К сожалению, на мой взгляд, он напоминал одетого в чёрное и обиженного на весь мир козлёнка.

Кто-то должен был ему сказать, что длинная, подстриженная острым клинышком борода не подходит к тощему, бледному лицу и заострённому носу. Зато как нельзя лучше подходила для позирования в образе престарелого сатира.

Если же говорить о словах де Вриуса, я был уверен, что упомянутый Шуман питает против моего собеседника подобные намерения, так что я криво улыбнулся, считая, что архитектор, уставившись в небесный свод, не увидит этой улыбки. Однако он был наблюдателен и не так сильно погружён в свои мысли, как я думал. Он заметил.

– Я вас чем-то рассмешил, инквизитор? – Спросил он резким, неприятным тоном.

– Нет, нет, – ответил я мягко. – Я лишь восхищаюсь воодушевлением, с которым вы желаете славить Господа.

Как ни странно, он ответил улыбкой, как будто не понял или не захотел понять иронии, кроющейся в сказанном мною предложении.

– Чтобы вы знали, – сказал он задумчиво. – Чтобы вы знали... Это будет дело всей моей жизни.

– И каким образом человек моего сорта может внести лепту в столь благочестивое предприятие?

Он снова обратил на меня взгляд.

– А вам не объяснили?

– Мне сказали, чтобы я постарался вам помочь, по мере возможности и в пределах, определённых законом, – ответил я, сильно акцентируя слова «по мере возможности».

– Ну да, – он вздохнул. – Так давайте я вам объясню, в чём заключается дело.

Именно этого я ожидал и на это надеялся. Ибо Патрик Бугдофф, начальник отдела Инквизиториума, в котором я имел честь служить, попросту где-то потерял письмо из кобленецкого Инквизиториума, в котором объяснялось всё это дело. Он вспомнил обо всём, только когда из Кобленца поступил запрос, получил ли де Вриус обещанную помощь. Но, само собой, во втором письме уже не объяснялось, какого рода помощь мы должны оказать архитектору.

– Я весь внимание.

Он деликатно взял меня под руку и проводил в сторону окна. Поскольку вилла стояла на холме, а воздух напоминал прозрачностью чистейший хрусталь, из комнаты открывался великолепный вид на почти всю Христианию. На дома, дороги, церкви, ратушу, порт и разделяющую город пополам реку, по которой сновали баржи, лодки и лодочки. Сейчас всё это согревали и освещали лучи заходящего солнца.

– Что вы видите, инквизитор?

Ответ «город» напрашивался сам собой, но я был уверен в том, что де Вриус не рассчитывал на столь очевидное решение загадки, которую он загадал.

– А что видите вы, господин де Вриус? – Ответил я вопросом на вопрос. Он растянул губы в улыбке, как будто догадывался, что я не нашёл ответа, который мог бы его удовлетворить.

– Я вижу город, лишённый позвоночника, инквизитор. Лишённый бьющегося сердца, задающего ритм его существования и ритм жизни горожан.

Я присмотрелся к панораме внимательнее. Де Вриус был прав. Христиания была городом, красиво расположенным по обе стороны в излучине реки среди мягко поднимающихся холмов, но, казалось, возведённым без конкретного замысла. Не хватало какой-то центральной точки, которую можно было назвать её символом, или позвоночником, или сердцем, как этого хотел архитектор.

– Его Преосвященство архиепископ пожелал возвести кафедральный собор, блеск и слава которого затмят всё, что до сих пор было построено на божьем свете. И кого ещё он мог попросить подготовить этот проект, как не меня, милостью Божией искуснейшего из архитекторов?

Вопрос был, очевидно, чисто риторическим, так что я не потрудился на него ответить.

– Я решил снести весь центр Христиании, – заявил он. – Эти гадкие ночлежки, эти старые каменные дома, нависающие над узкими улицами, эти прижавшиеся к ним деревянные будки, которые голытьба называет домами, – он говорил с явным отвращением.