Виола отвернулась.

Энджел всё ещё колебался. Рэй, перед тем, как свалить, категорически запретил давать матери дурь любого толка. Но, зная на собственной шкуре, какой жестокой бывает ломка, Энджел не находил в себе силы отказать матери.

Хотя так приятно видеть рядом с собой почти вменяемое существо! Он уже успел забыть, что Виола могла быть и такой.

– Ты когда-нибудь любила отца? – неожиданно для себя спросил он.

Мать бросила на него удивлённый взгляд:

– Любила? Не знаю, можно ли это назвать любовью? Он был рядом всегда и от него было не избавиться. Он умел причинять боль, но умел и дарить наслаждение, как никто другой. Я тянулась к нему не понимая, что это аморально. Некому нам двоим было объяснить, что такое мораль. Мы оба, словно плевелы за людским порогом, выросли сами по себе и делали что хотели и когда хотели, не признавая запретов. Нас не учили любить и любить мы оба так и не научились. Твой отец, мой брат, защищал меня от мира на свой лад, но я заплатила за это слишком дорогую цену.

– Значит, ты его не любила?

– Энджел! Что за вопрос?! Разве Рэя Кинга можно любить? Я была его тенью, мы с ним связаны. Я не могла жить без него – так и не научилась… а теперь уже поздно.

– А он тебя, как думаешь, любил? Хоть немного?

– А это важно? – отмахнулась Виола.

– У нас с сестрой отвратительная предыстория, – вздохнул Энджел.

– Это имеет для тебя значение?

– Родители всегда имеют значения.

– Не всегда. Для меня мои родители всегда были ничем, пустым местом.

– Как и дети, собственно, – с горечью отвернулся от матери Энджел.

Виола вздохнула:

– Я никогда не проявляла по отношению к вам жестокость. В отличие от вашего отца. Но к нему ты относишься лучше, чем ко мне?

– Ты не проявляла не только жестокость – ты по отношению к нам вообще эмоций не проявляла. Тебе всегда было плевать и на меня, и на сестру, и на Артура. За все эти годы ты никогда не говорила нам о нём – ни разу. И я бы понял, если бы ты этим пыталась его защитить. Как бы мне хотелось в это верить, мама! Но – нет! Тебе просто не было до него дела. Никакого. Ты равнодушная, безразличная ко всему, бездушная сука.

Виола смотрела на сына и в больших глазах её плеснулась сначала ненависть, а потом горькая насмешка:

– Ты понимаешь меня лучше других, сын. Как никто другой. Потому что в тебе живёт та же пустота.

– Нет! Мне, в отличие от тебя, не всё равно! Не все равно, что станет с Сандрой, с отцом, с Ливианом, Артуром… чёрт, да даже с тобой!

– Тем хуже, – пожала плечами Виола, – тем хуже для тебя. Ладно, куда ты там собирался? Иди. И спасибо за это, – она помахала заветным пакетиком с героином перед тем, как выйти из комнаты.

С досады Энджел схватил графин и шваркнул его об стену.

Он со всей силы несколько раз ударил в массивный бетон кулаком, сбивая пальцы обеих рук в кровь.

Совершенно бесполезная трата энергии! Кожа тут же, на глазах, стянулась. Пальцы на мгновение заломило, но в следующее мгновение кости срастались.

Бесполезно! С помощью физической боли так же мало возможности унять боль душевную, как и вызвать любовь в сердце отца или матери. Что не делай – им просто плевать! Отец ещё и удовольствие получает, садист хренов.

Но лучше так, чем, как в случае с Виолой – клубящийся туман пустоты.

Глава 20. Энджел

Энджел поспешил покинуть отцовскую берлогу. Кипящая в нём ярость и адреналин требовали выхода, зверь рвался с поводка, он был намерен спустить его.

В отличии от сестры Энджел всегда предпочитал автомобили байкам, ибо любил комфорт. Лишь в такие минуты, как сейчас, когда по венам и артериям вместо крови бежит кислота, двухколёсный конь – самое то. Дождь вперемешку со снегом летит в лицо, грязь брызжет из-под колёс, а от скорости закладывает уши, ты почти не чувствуешь лица – ветер и холод лишают кожу чувствительности.

А вот что сердце способно лишить чувствительности?

Он нёсся мимо высоких тротуаров, едва протискиваясь между рядами автомобилей, стоявших в пробках. Сознательно рискуя, почти ложась на землю на крутых поворотах от резко заложенного руля и снова встраиваясь в очередной ряд автомобилей.

Сначала у хаотичных передвижений не было никакой цели, потом Энджел вспомнил о вечеринке у Ньевес и решил направиться туда.

Огромный особняк ярко светился многочисленными огнями и оглушительно гремела музыка, раздражая ещё на подъезде.

– Ваш пропуск, молодой человек, – потребовал охранник, но стоило ему встретиться с чёрными глазами Энджела, как взгляд его остекленел, а рука сама собой потянулась к кнопке, открывающей ворота.

За порогом оказалось темно, многолюдно и душно. Толпа народа, как на большой дискотеке, двигалась под музыку, но в движениях этих не было гармонии – наркотический экстаз в сопровождении кислотной музыки.

Несмотря на то, что все уже порядком накачались, появление Энджела для женской половины не прошло незамеченным. Они провожали его взглядами, оживлённо переговаривались, мерили призывными взглядами.