– Чего ради?

– Что?..

– Чего ради тормозить, Энджел?

– Может быть, чтобы не сдвинуться окончательно?

Виола засмеялась, вызывающе, почти вульгарно:

– Ты это серьёзно? Чтобы не сойти с ума? Ну, тогда всем нам здесь беспокоиться совершенно не о чём, ибо мы совершенно, абсолютно и бесповоротно безумны.

Энджел поморщился:

– Только давай без этого, ладно? Отца в кое-то веки дома нет, я могу быть сам себе хозяином и делать то, что мне хочется…

– А чем твои желания отличаются от того, что обычно хочется ему?

– Хочешь сказать, что мы похожи?

Виола, присев на краешек кровати, внимательно поглядела на сына:

– Честно говоря – не очень. Боюсь, ты куда больше походишь на меня не только внешне, но и внутренне. Вот твоя сестрица – да! В ней всё от Кинга. Такая же жестокая, цельная и целеустремлённая, как он. И хотя Рэй потворствует своим страстям как может, но он владеет ими, а не они – им. В отличие от тебя и от меня – мы им подвластны.

Энджел чувствовал желание матери поддеть его, уколоть. Во многом она была права, и это бесило.

– Какого чёрта тебе от меня надо? – раздражённо сощурился он.

– Почему ты думаешь, что именно от тебя? Просто иногда одиночество… оно такое – одиночество. И, даже понимая, что на самом деле присутствие других людей лишь иллюзия избавления от него, всё равно цепляешься, как утопающий цепляется за соломинку, за чьё-то присуствие. Упрямо хватаешь руками пустоту, зачастую сам перестав понимать – зачем?

Она прислонилась лбом к витому столбику, на миг прикрыв глаза.

– Я так устала от всего. А больше всего – от твоего невыносимого отца.

– Не я виноват в том, что он мой отец. Держала бы ноги вместе, проблем бы у тебя было в разы меньше. А у меня их так и вовсе бы не было.

– Как грубо. И несправедливо.

Энджел отвернулся. Внезапно кольнувшая в сердце игла жалости была совсем некстати.

Какой смысл кого-то жалеть, раз ничем помочь нельзя?

– Мне интересно, какой ты была до встречи с Кингом?

– Никакой. Если помнишь, мы близнецы. Меня без него ни часа не было. Но иногда мне тоже бывает интересно узнать, какой бы я была – без него?

– И ты из праздного любопытства выкинула свой последний фортель, пытаясь его убить? – отбросив расчёску, Энджел повернулся к матери, меряя её сердитым взглядом.

– Почему тебя заботит его жизнь? Почему ты не хочешь помочь мне освободиться от него?! Разве это не решило бы все наши проблемы? – вскинулась Виола.

– Нет! – рявкнул Энджел. – Не хочу даже думать об этом, ясно?

– Тебе нравится, как он трахает тебя? Или то, как он заставляет тебя трахаться с другими?!

– Если ты хотела меня защитить, свои кровавые вендетты нужно было проводить раньше! Теперь – поздно. Что выросло, то выросло.

– Почему ты защищаешь его, Энджел? – сбавив тон, с искренней печалью спросила Виола.

– О, Боже! – в нетерпении сжал кулаки Энджел. – Разве не понятно? Потому что он – мой отец.

– Он превратил твою жизнь в ад.

– Он учил меня существовать в аду, в который превратилась наша жизнь, матушка. Не мой отец сотворил людей вокруг. Не он расставил пешки на доске жизни. Он выживал, как мог. И учил меня выживать так, как умел сам. Вот и всё!

– А спал с тобой он тоже для вашего совместного выживания?

– Тебе ли упрекать его в этом? Ты же делала тоже самое!

– Я сделала это потому, что он угрожал нам обоим жизнью твоей сестры! Забыл?!

Энджел внезапно успокоился. Как это обычно с ним бывало, настроения менялись быстро и внезапно.

– Мы оба знаем, что он не причинил бы ей вреда. В отличие от меня или тебя Сандру он по-настоящему любит. Да и потом, после того раза, Рэй не стоял над нами, но мы продолжали… за это ты тоже предлагаешь мне ненавидеть его? Что тут ещё сказать? Мне чертовски не повезло с родителями, мама. Вы оба – два сапога пара. Мы семейка извращенцев. За то, какие вы есть вас нельзя не ненавидеть, но вы мои родители. И я хочу видеть вас живыми. Обоих. Почему? Не спрашивай. Не знаю. Просто – хочу. И точка.

Виола опустила голову, перебирая складки на пеньюаре, а когда подняла, в глазах её блестели слёзы.

– Я рада, что ты не ненавидишь меня. Хотя, наверное, должен? Я не защитила ни тебя, ни Сандру. Я… ничего в жизни не смогла.

– Пожалуйста, не надо! Ну какой теперь в этом толк. Никто же по-настоящему не пострадал?

– Пострадал. Только не понимает этого, – она прижала ладонь к щеке сына и на этот раз это был чисто дружеский, полный нежности, жест. – Бедное моё, изуродованное дитя!