Дайрен снова молчал, и с каждым мгновением взгляд его становился все более жёстким.

— Ты можешь обещать мне, что наших детей не заберут, как забрали когда-то тебя? Ты можешь обещать, что их не убьют, как убьют Кэльфиана?

— Мы можем не заводить детей, — проговорил мужчина и встал с постели, держась рукой за повязку на животе.

На миг мне захотелось забрать все слова обратно. Просто подойти к нему и обнять. Уткнуться лицом в горячую грудь. Вдыхать его запах, как лекарство, лишающее мыслей.

Дайрен сжал губы, мрачно приближаясь ко мне.

— Все это можно решить, — убеждал он.

Подошёл вплотную, так, что рассветные лучи придали его загорелой коже янтарный оттенок.

Развернул меня к себе, сдавив пальцами плечи.

— Я все решу. Тебе не нужно будет беспокоиться ни о чем…

Стальной голос неожиданно завибрировал, становясь бархатным и густым, как горячий шоколад. Он обволакивал меня, как и тепло его тела. Подчинял, незаметно проникая глубоко-глубоко.

Ладони скользнули вверх, обхватив мое лицо. Я зажмурилась, наслаждаясь сладким жаром, зудящим под кожей там, где касались его пальцы.

— Это было бы прекрасно, Дайрен, — прошептала я, тая от крошечных, ласковых поцелуев на щеках, в уголках губ.

Мой рыцарь редко был вот таким. Беспричинно нежным. Ласковым без сексуального подтекста. А, может, и никогда таким не был.

— Осталось лишь одно маленькое "но", — продолжала я, не открывая глаз. А Дайрен слушал, не перебивая. — Сможешь ли ты забрать вместе с нами Кэльфиана?

Мужчина замер и, кажется, даже перестал дышать. Чуть отодвинул меня от себя, заставив взглянуть себе в глаза.

Голубые радужки обожгли дождливой серостью.

— Это невозможно, — ответил он помертвевшим голосом. Потому что чувствовал: для меня это перечеркивает все.

— Тогда ты понимаешь, что я отвечу, правда ведь?

Молчание. Тихое, когда слышен только стук сердца. Тяжелое, потому что от него хочется кричать.

— Нет, не понимаю, — вопреки логике, покачал он головой, медленно заводясь. — Что ты собралась делать? Я все равно не отпущу тебя.

— Все могло бы быть иначе, Дайрен. Наверно, могло быть, — продолжала я размышлять, отбрасывая волосы с его лба.

Уже давно высохли. Снова мягкие, как ночные облака.

— Если бы я не была феей, ты не был рыцарем. А мой брат не был последним феем, которого ты поймал.

Мужчина вздрогнул, но ничего не сказал. Ждал, что я начну ругать его, злиться, кричать. Обвинять во всех грехах и смерти всего моего народа.

Но я не собиралась этого делать. Просто потому что не считала его виноватым. Это все равно, что осуждать того маленького четырехлетнего мальчика за то, что его забрали из семьи и изуродовали фуриянской магией.

— Я не злюсь, Дайрен, — проговорила на этот раз с грустью. Провела рукой по его щеке и последний раз посмотрела в кристально-голубые глаза. — Но и остаться с тобой не смогу никогда.

— Что ты… — прошептал он, крепче сжимая меня руками. — Нет!..

Черные зрачки заполнили радужку, затопили топазовые озера, когда вокруг меня образовалось легкое розоватое облако. И в следующий момент я почувствовала, как сияние фей впервые унесло меня через пространство.

Дайрен был в ужасе. Не знал, что делать. Не понимал, как такое могло произойти.

Как только Арилейна исчезла, его мир будто начал трескаться на сотни и тысячи острых осколков. И каждый из них врезался в тело, резал кожу, глаза, застревал в легких. Хотелось кашлять до крови, выплевывая из себя эту боль. Это бессилие.

Впервые рыцарь мрака не знал, что делать. Мысли отчаянно прыгали между висками, путаясь, обрываясь, не давая принять решение.

Нужно было успокоиться. Взять себя в руки. Только тогда у него будет шанс найти ее.

Дайрен медленно закрыл глаза и вздохнул. Перед глазами вспыхнуло лицо девушки. Его феи.

Длинные стеклянно-белые волосы, казавшиеся золотыми при свете солнца, а от блеска свечей приобретающие оттенок розового жемчуга. Прекрасные, мягкие, как шелк, когда пропускаешь их сквозь пальцы. Наматываешь на кулак и тянешь на себя.

Он ненавидел ее волосы. Серебряную паутину стекла. Ненавидел ямочки на щеках, когда она улыбалась. Ненавидел магические, дождливо-серые глаза, утягивающие на дно тем самым мраком, которого в Арилейне не было. В нем — было, а в ней — нет.