— Я обещал, что сделаю все, чтобы ты была счастлива, — Эрик оттолкнулся от кровати (матрац слегка спружинил), и сел.

Я чувствовала, что он на меня смотрит, но не находила в себе сил к нему повернуться.

— И я это сделаю. Зачем мне наказывать тебя, если это делает тебя несчастной?

— А ты сможешь быть счастливым рядом со мной, если наказаний не будет?

Ну вот. Кажется, я все-таки это спросила. Запоздало, наверное, но сейчас мне действительно важно было услышать его ответ.

— Я счастлив каждую минуту, что ты рядом.

— Правда? — на глаза почему-то навернулись слезы.

— Правда, — он развернул меня лицом к себе. — Я счастлив, когда счастлива ты, Лотте.

— И… тебе точно не будет плохо, ну… из-за той внутренней тьмы, которая…

Я смотрела ему в глаза, ожидая ответа. Мне нужно было понять, что из-за меня ему не станет плохо. Что рядом со мной ему не приходится постоянно сдерживаться, и что потом это не вырвется в мир и не причинит ему вреда.

Эрик молчал долго, но потом все-таки произнес:

— После того случая в подвале я ни разу не чувствовал ее.

— Ни… разу?!

Он покачал головой.

— Ни разу. Такого не случалось с того дня, как отец провел обряд замещения. Сколько я себя помню, она всегда была во мне, но сейчас ее нет.

Затаила дыхание.

— И она больше никогда не вернется?

— Не знаю. Но даже если вернется, я сумею с ней справиться. Ради нас.

Не дожидаясь ответа, он притянул меня к себе и поцеловал. Так мягко и упоительно-нежно, что все мысли вылетели из головы, а вернулись лишь когда он отстранился.

— Ты будешь читать письмо?

Его слова быстро спустили с небес на землю.

Письмо.

Письмо от леди Ребекки так и осталось нераспечатанным, я убрала его в тумбочку, и мне почти удалось о нем забыть. Почти, потому что когда мы ужинали, я старалась говорить о чем угодно, только чтобы не вспоминать конверт с тонким запахом ее духов, а во время занятий магией мне действительно удалось выбросить письмо из головы. Сконцентрировавшись на учебе, я ни разу о нем не вспомнила. Возможно, не вспомнила бы вообще, если бы не Эрик.

— Нет.

— Нет?

— Не хочу. Думаю, я прочту его после праздников.

— А что изменится после праздников, Шарлотта?

Не знаю. Думаю, ничего, но я была не готова к тому, что там будет написано. Если я прочитаю еще хоть строчку о своем недостойном поведении или о том, что должна приехать в Фартон, чтобы не позорить ее еще больше…

Честно говоря, я думала, что смогла отпустить случившееся, но я не смогла. Так и не получилось: стоило вспомнить, как леди Ребекка подхватывала меня на руки и кружила над луговыми цветами, а после — как кормила меня пропитанными снотворным булочками, внутри все переворачивалось. Всевидящий, да она даже ни разу не вступилась за меня перед мисс Хэвидж, а ведь достаточно было одного слова, чтобы эта картонная старая дева перестала меня третировать. Она позволила отцу запереть меня в темноте, одну, совсем кроху, и все это — зная, что я ее дочь!

— Я знаю, о чем ты думаешь, — Эрик коснулся моей руки.

— Неужели? — это вышло резко, но он руки не убрал.

— Моя мать меня ненавидела.

От скупого безразличия этих слов я вздрогнула. Вздрогнула, потому что меня прошило морозом, как строчкой швейной машинки: больно, до одури, и этот мороз плеснул в мою кровь, заставляя поежиться. Я повернулась к Эрику, но на этот раз он сидел неестественно прямо, опираясь раскрытыми ладонями на колени и не глядя на меня.

— Я нашел ее дневник, спустя много лет после ее смерти. Сын чудовища и дитя насилия — такими эпитетами меня наградили, — он усмехнулся. — Она ненавидела меня и желала «выжечь из своей жизни», как и любое напоминание обо мне. Ненавидела, но держалась из-за меня, не наложила на себя руки, не пыталась сбежать, чтобы не оставлять меня одного с отцом. Парадокс, правда? Поэтому пока твоя мать жива, Шарлотта, позволь ей быть с тобой откровенной. Возможно, она сожалеет о том, что сделала, а может быть, нет, но поверь, знать это гораздо лучше, чем оставаться в неведении.

— Не думаю, что она ненавидела тебя, Эрик, — хрипло прошептала я.

Ком в горле изменил мой голос до неузнаваемости.

— Ты говорил, что твой отец запер ее и держал в неволе. Она ненавидела его… и себя.

— Теперь это все неважно, — Эрик поднялся. — Я просто хотел сказать, Шарлотта: прочти письмо. Что бы там ни было, тебе станет легче.

Он бросил взгляд на тяжелые часы на каминной полке и направился в ванную комнату, на ходу расстегивая жилет. Я же смотрела ему вслед, не в силах двинуться с места.

Думая о том, что он только что сказал.

И о том, что ждет меня за печатью конверта.

Моя дорогая Шарлотта,

если ты сейчас читаешь это письмо, значит, ты нашла в себе силы простить и идти дальше. Ты всегда была сильнее меня, но к сожалению, я поняла это слишком поздно, равно как и то, насколько я ошибалась на твой счет.

Мы с твоим отцом любили друг друга. Любили не в том романтическом смысле, который принято вкладывать в эти слова авторами сентиментальных романов, нет, это было нечто гораздо большее. Когда мы познакомились, он путешествовал по миру, чтобы запечатлеть красивые места на холсте. Да, он тоже был художником, и магию ты унаследовала именно от него. Она была светлой, удивительно светлой — такой же, как он сам, такой же, какой у нас родилась ты.