– Это вам не хухры-мухры! Это наука!
– тут же откликнулся Гудрон.
– А вот скажи мне, Проф...

Слава едва заметно напрягся. Потому что когда Гудрон начинает говорить таким тоном, обязательно жди от него колкостей, на это даже я сумел обратить внимание.

– Что именно тебе сказать?

– Ну вот выучился бы ты на кого там учился - специалиста по человеческим мозгам, и предложи тебе работу за границей, точно бы ведь туда уехал!

– Если бы условия были подходящие, так почему бы и нет?

– А как же родина?

– А причем здесь родина? Родина у меня одна и при необходимости я жизнь за нее отдам. Но мы ведь о работе говорим.

– Так и работа работе рознь. Одно дело, если ты зубным врачом или сантехником заграницу работать едешь, и совсем другое, когда ты - ученый!

– Почему это "совсем другое"?

– Да потому что, к примеру, сделал ты какое-нибудь открытие, и все - твоей родине оно не принадлежит. Теперь оно той страны, которая тебе бабки платит. И получается, что родину ты предал.

– Ты это серьезно?

– Вполне.

Его слова Славу задели.

– Рассуждаешь, как...
– вероятно, он хотел сказать что-то грубое, но сдержался.
– Наука выше всяких там границ, политических партий и прочих условностей. Знаешь, как сказал Чехов?

– Это Антон Павлович который?
– Как будто среди знакомых Гудрона было множество Чеховых. И теперь ему необходимо выяснить: кому из них слова принадлежат.

– Именно. Так вот, он сказал, что национальной науки нет, как нет национальной таблицы умножения; что же национально, то уже не наука. И ведь он прав! Не перебивай, - резким движением руки он заставил захлопнуться уже открывшийся рот Гудрона.
– Но начну я издалека. Эволюционно мы еще очень молоды. И в связи с этим человеческий организм весьма и весьма не совершенен. Это не крокодил и не акула, с их миллионами лет существования. И потому после сорока со здоровьем у нас возникают проблемы. После пятидесяти - большие проблемы. Эволюция как бы сказала: я создала вполне жизнеспособный организм, но гарантию даю лет на сорок. Плодитесь и размножайтесь, а заодно совершенствуйтесь как организм. Но нам некогда совершенствоваться, мы хотим жить долго сейчас. Так вот, изобретение одного только пенициллина увеличило среднюю продолжительность жизни минимум на четверть века. Факт, вероятно, даже тебе известный.

– Ну, слышал я что-то такое, - не стал отказываться Борис.

– А открыл пенициллин Александр Флеминг. В день его смерти практически все страны мира приспустили государственные флаги, настолько велик вклад Флеминга в человечество. Но я не об этом.

– А о чем же тогда?

– О том, что сам он горячо настаивал, чтобы технологию производства пенициллина все получили бесплатно. И знаешь, что получилось?

– Что?

– То, что во время Второй Мировой мы покупали пенициллин у наших союзников за золото! Потому что они не пожелали поделиться секретом его изготовления. Люди миллионами гибли, спасая мир от коричневой чумы, а они за золото! Пока, наконец, отечественные ученые не сумели создать собственную технологию. Разве этого хотел Флеминг?!

Горячая речь Славы, Гудрона не задела нисколько.

– Ну а если ситуация опять повторится?
– спокойно спросил он.

– Какая именно ситуация? И в чем она повторится?

– Суди сам. Ну уехал ты куда-нибудь туда, где твоей заднице комфортно, и вдруг открыл нечто такое, что сродни открытию Флеминга. Так вот, принадлежать оно будет не той стране, которая родила тебя, выкормила, выучила, а той, что купила твои мозги.

– А ученые здесь причем?! Я уже объяснил тебе все.

– Притом, что они пособники! "Родина там, где жопа в тепле!", - Гудрон намеренно грассировал букву "р" в слове "родина".
– Лампочка для холодильника, - непонятно закончил он свою обвинительную речь.

Они ругались, а мне было хорошо. Не из-за их ругани, к слову, беззлобной. Из-за того, что находимся мы в безопасном местечке. Где спокойно отдохнем до утра, то и дело не просыпаясь на шорохи, каждый из которых может стать роковым. Перед этим, стараниями Гриши, вкусно и сытно поужинали. А их ругань, вернее, полемика, стала украшением ужина. Так сказать, вишенкой на торте. Когда и посмеешься, и поочередно примешь сторону каждого из них, и непременно узнаешь что-то новое. То, что я сейчас испытывал, называлось старинным русским словом "благодушие".

– Какая еще лампочка?
– заинтересованно спросил Янис.
– И причем здесь холодильник?

– Да был у нас однажды разговор, - тут же откликнулся Гудрон.
– Про бесперспективность всех нынешних источников энергии. Даже ядерных. И тех, что уже созданы, и тех, что еще предстоит создать. Наподобие каких-нибудь там реактора холодного синтеза. Не говоря уже про такую муру, как всякие там ветряки и прочие солнечные панели.

– И что, всех их холодильники заменят?
– гоготнул Янис.

– Нет, не заменят. Проф, может, сам все расскажешь?

– Ты этот разговор затеял, ты и объясняй.

– Ну, как знаешь. В общем, так. Этот почти предатель, - тут Гудрон указал на фыркнувшего после его слов Славу, - утверждает, что все взятые вместе компьютеры мира то ли уже сравнялись, то ли вот-вот сравняются по мощности одному-единственному человеческому мозгу.

– Причем мозгу самому посредственному, как, например, у нашего Бориса, - вставил свою ремарку Слава.

– Ну суть, - отмахнулся от него Гудрон.
– Так вот, Янис, ты можешь себе представить, сколько энергии вся эта вычислительная техника потребляет?