– С трудом.

– Много, очень много!
– Гудрон произносил это с таким видом, как будто именно он и являлся до недавнего времени главным энергетиком планеты Земля. И потому цифры были ему хорошо известны.
– Причем настолько, что энергетический кризис уже только из-за них одних не за горами. А человеческий мозг, который равен по мощности всем им сразу, всего-то тридцать ватт. Холодильник притом, что в нем именно такая лампочка. Ты только представь себе, а?!

– У нашего мозга совершенно иные принципы работы, - не смог не влезть Слава.
– И понять мы их пока не в состоянии. При всей той массе информации, которую о нем имеем. Мы даже не знаем: откроется ли эта тайна уже на следующий день, или придется ждать еще не одно столетие. Но вы действительно представьте себе перспективы!

– Вот к именно этому я и веду, - Гудрон заговорил едва не торжественно.
– Возможно, именно ты и добьешься успеха, а сам эмигрировать собрался, - как будто вопрос об эмиграции нашего Профа уже был решен, документы оформлены, и даже билеты куплены.

– Возможно, и я, - не стал скромничать Слава.
– Хотя для этого мне вначале на Землю нужно вернуться. Если не смогут обеспечить на родине, и появится возможность работать за рубежом - уеду не раздумывая. Чтобы полностью посвятить себя науке. А не ломать голову - чем заплатить за квартиру. И о пустом холодильнике чтобы тоже голова не болела.

– А вот тут ты сам себе противоречишь, - обличительно сказал Гудрон.

– Не понял тебя?

– А чего тут непонятного? Вспоминается мне еще один наш разговор.

– У нас их много состоялось. Какой именно?

– Пашка Козырь при нем присутствовал. Его шкафчик Теоретику по наследству достался.

– Это мне ни о чем не говорит. Сам разговор напомни.

– Козырь у тебя поинтересовался: чем можно простимулировать работу мозга? А ты ему ответил, что лучший стимулятор - это поставить его владельца на грань жизнь и смерти. Вот тут-то он и заработает на полную катушку! Заработает так, как не заставишь его работать никакими другими способами!

– Все верно, говорил такое. И сейчас не отказываюсь. Причем, такое равно для всех живых организмов, не только для человека. Даже у червей-паразитов, если у них все хорошо, нервная система редуцируется. Все это так. Но в чем именно заключается мое противоречие?

– В том и заключается, что "художник должен быть голодным". Равно как и ученый.

– Странная у тебя логика, Борис, - покачал головой Слава.

– Какая уж есть.

– Мне стимулировать мозг, нужды нет. Он без того отлично простимулирован. Мне нужно хорошо его кормить, позволять ему качественно отдыхать, и не забивать посторонними мыслями о том, что пора заплатить за свет, а денег совсем не осталось. Все остальное - дело политиков. Пусть между собой договариваются - в науке секретов быть не должно. Потому что наука интернациональна, как интернациональна таблица умножения. И так далее.

– Так, господа художники, политики, и прочие ученые, - Грек, который прислушивался к разговору с не меньшим чем у других интересом, ясно давал понять, что пора заканчивать.
– Завтра будет трудный день, так что выспаться в интересах каждого. Опасаюсь, у нас даже привал устроить не получится, не говоря уже об остальном.

– Гриша, разливай, что осталось, - уже обычным голосом сказал Гудрон.
– Командир!
– торопливо добавил он, видя, что Грек поморщился, - Тут и на палец каждому не будет!

Этот день действительно оказался самым тяжелым из всех тех, что были на протяжении нашего пути. За исключением, может быть, Каньона. И уж, во всяком случае, куда тяжелее самого первого дня пребывания в этом мире. Хотя он тоже был, как любила выражаться мой бабушка; "Не приведи Господь!".

Хорошо помню, как чувствовал себя на грани отчаяния. А отчаяться было отчего. Я не понимал: где я, что со мной, как сюда угодил, и наконец, зачем? И не является ли все происходящее вокруг меня предсмертным бредом, в то время как жизнь моя отсчитывает последние мгновения под колесами автомобиля какого-нибудь лихача? Ведь перед тем, как на некоторое время наступил темнота, и я оказался здесь, собрался перейти дорогу, где движение было довольно интенсивным.

Наверное, единственное, что помогло мне справиться с собой тогда - то, как воспитывал отец. Нет, он не был жестоким человеком, но считал: невозможно сделать из мальчишки мужчину, если не относиться к нему достаточно строго. Даже в мелочах. Слава рассказывал, что хуже всего здесь приходится домашним мальчикам. Которые никогда не видели в жизни никаких проблем. Да и самой-то жизни еще толком не видели. Зачастую они ломаются, причем окончательно и бесповоротно. И особенно это касается городских и не служивших. Как бы там ни было, армия умеет закалить характер. Или даже спорт.

– Девочкам все-таки устроиться проще. Им всегда есть, что предложить в обмен на кусок хлеба, - ухмыльнулся он.
– Хотя и на мальчиков находятся любители. А вообще тут такой мир, что никому ни до кого нет дела. Все озабоченны единственным - как выжить самому. И если объединяются в стаи, то лишь из понимания: таким образом выжить будет легче. Порой сам удивляюсь: ну как же так? Куда подевались все те человеческие ценности, которыми мы так гордимся? Все эти человеколюбия, сопереживания и прочая ерунда? А еще каждый считает, что он в этом мире временно. И потому может себе позволить то, что на Земле даже в пьяную голову не пришло бы. Ну как во сне, - попытался сделать аналогию Слава.
– Когда осознаешь, что спишь, и, все, можно творить что угодно, ведь ничегошеньки тебе за это не будет.