— Садитесь. Не скажете ли вы, по крайней мере, где теперь находится ваш благодетель?

— Я этого не знаю.

— Не скажете ли вы в таком случае, где находятся его родители?

— Это известно каждому в Грушках.

— А вам?

— И мне.

— Итак?

— Не спрашивайте меня! Я все равно ничего вам не скажу. И позвольте на этом откланяться.

— Это преждевременно. Известно ли вам, что отец его — кузнец.

— Я уже сказал вам, что на эту тему беседовать не намерен.

— Скажите мне тогда: не думаете ли вы, что местопребывание вашего благодетеля хорошо известно его родителям?

— Думаю, что местопребывание его не известно родителям.

— А если бы мы вас попросили узнать или выяснить этот вопрос?

— Я этого не сделал бы никогда.

— Постараемся обойтись без вас. Не скажете ли тогда, кто из местных жителей оказывал вооруженное сопротивление нашим войскам при вступлении в город?

— Откуда мне знать?

— Как может не знать этого офицер русской армии?

— Я не считаю себя офицером. И менее всего интересуюсь вашей войной!

— Вот как! Кем же вы себя считаете?

— Я прежде всего — русский человек. По образованию — инженер.

— Где вы учились?

— В Петербургском технологическом институте.

— Значит, вы инженер?

— Я вам сказал.

— Странно, почему вы носите погоны пехотного поручика? Вы что, решили скрыть от нас свое подлинное воинское звание? И род войска, в котором служили? С какой целью вы это сделали?

— Я ничего не скрываю...

— Согласитесь, это... это... все-таки подозрительно... Что вы скажете?

— Я уже сказал все. И на этом позвольте проститься! — Радузев встал и кивнул головой.

— Сядьте. Беседа далеко не окончена. Она только завязалась...

Радузев сел.

— Быть инженером, служить в специальных войсках и выдавать себя за пехотинца?

Майор сделал отметку красным карандашом на другом листке.

— Сколько лет вы сражались против нашей армии?

— Со дня переброски на фронт.

— То-есть?

— С марта пятнадцатого года.

— Когда вас взяли в плен?

Радузев опешил.

— Откуда вы взяли, что я был в плену?

Майор удивился.

— Не хотите ли вы сказать, что не были в плену?

— Я не был в плену.

Майор привстал с кресла.

— Повторите, что вы сказали?

— Повторяю: я не был в плену. Если вам об этом что-либо известно, так это недоразумение... Я возвращался с фронта в одежде военнопленного, чтобы в дороге избегнуть всяких эксцессов... В те горячие месяцы с офицерами расправлялись круто. Мне удалось достать документы умершего от сыпняка одного военнопленного. Звали покойного Сивошапкой... Дома я сохранил эту версию...

Впервые, за все время допроса, смутился майор.

— Постойте, одну минуточку.

Майор подошел к небольшому железному сундуку и отпер замок. Офицер долго рылся в сундуке и наконец вынул папку. Стоя спиной к Радузеву, майор пересматривал наколотые на застежку листки бумаги. Потом, весь багровый, он подошел к Радузеву.

— Лгать?

Кажется, ему стоило больших трудов, чтобы не ударить Радузева по лицу.

— Лгать?

Радузев отшатнулся: неприятный запах от дыхания майора обдал его.

— Лгать офицеру германской армии? Так нагло лгать?

Майор выпил полстакана воды. Немного остыв, он положил на место коричневую папку, сделал пометку красным карандашом, потом аккуратно отщелкнул гильотинкой кончик сигары и со вкусом затянулся, глядя остановившимися глазами на Радузева.

«Когда, наконец, это кончится?..» — подумал Радузев. Ему до того хотелось курить, что от чужого дыма кружилась голова.

— Итак, в декабре шестнадцатого года мы захватили вас в плен. Вы видели когда-нибудь коменданта лагеря?

— Не помню.

— А вы узнали бы его, если б встретили?

— Не знаю.

— Взгляните внимательней на меня. Глядите внимательно, вот так: в ан-фас и в профиль. Ну?

Радузев побледнел.

— Узнали?

— Вы — майор фон-Чаммер?

— Он самый...

Несколько минут оба молчали. Радузев потянулся за сигарами и снова не взял их.

— Теперь нам легче будет продолжать беседу. Вы бежали из плена и за это ответите. Но уйдем от лирических отступлений, они нам пока не нужны. Вернемся к теме. Итак, скажите мне со всею откровенностью, на которую я смею рассчитывать: кто здесь оказывал сопротивление нашим войскам?