Он опустился до самого дна той пустоты, в которой хотел жить. Дольше жить так было невозможно. Пока он принимал решение, Игнатий готовил корзины, старик Радузев что-то упаковывал, складывал, отбирал.

Приходили вести, что наступают партизаны, еще немного — и они будут здесь. Комендант запретил населению появляться на улицах Престольного позже шести часов вечера. На окраине и в центре города немцы заложили пулеметные гнезда. В округе участились поджоги, нападения на офицеров, на воинские и товарные поезда. Фронт придвинулся вплотную, и линия его проходила через каждое село, через каждый город, через улицу, переулок, дом.

В ноябре немцы-оккупанты, забив доотказа железнодорожные и шоссейные пути, вокзалы и станционные сооружения, хлынули домой. В Германии была революция. Железнодорожники объявили забастовку. План немецкой эвакуации сорвали быстро наступавшие части Красной Армии. Солдаты стремились присоединиться к своим, к революционной Германии, а офицеры — поскорее выбраться с Украины, охваченной пламенем народной борьбы.

— Что будет, когда наши солдаты вернутся домой? — спрашивали шепотом друг друга немецкие офицеры, старавшиеся держаться в тени. Многие из них уже переоделись в солдатское или штатское платье.

— Надо скорее бежать из России... Бежать, пока армия не разложилась до конца...

В городах и селах восстанавливалась советская власть.

Когда заклокотал котел в Престольном округе, с партизанами поднялись все мужчины села Троянды. У Ивана Беспалько холоднее стали глаза, горячей сердце. Спина зажила, но не похожа была эта сизая, в рубцах, пестрая плахта на человеческую спину...

Партизаны прежде всего напали на комендатуру. Майор Чаммер, однако, успел скрыться. Схватили его помощника и вздернули тут же, на крыльце.

Ночью в усадьбу старика Радузева пришла толпа. Искать молодого бросился сам Иван Беспалько, искал он по всем комнатам, на чердаке, в сараях и погребе, — не нашел. Крестьяне по-хозяйски осмотрели имущество, распределили, что должно отойти обществу, что раздать пострадавшим от немецкой расправы. Вещи вынесли в сад.

— Выходи, кто еще живой есть! — крикнул Иван Беспалько, держа в руке кавалерийскую трехлинейку.

Вышел старик Игнатий; из флигелька вышли Маруся и мальчишка. Не было только Любы.

— Все?

— Все...

Им приказали взять вещи и перебраться в каменную сторожку, что находилась в конце сада. Кровати, сундуки и всякую утварь крестьяне понесли за ними вслед.

— Здесь вам определяется жить! — сказал Иван Беспалько. — Служили господам, послужите теперь обществу.

И он пошел к старику Радузеву, которого охраняли двое солдат.

Тем временем крестьяне принесли из сарая соломы, обложили дом со всех сторон, подложили горящий жгут...

— Где офицер? — подступил к трясущемуся старику Радузеву Иван Беспалько.

— Нет его уже который день...

— Где сын, говори!

Холодный взгляд проколол насквозь старика. Было лунно, старик различал каждую складочку на худом, озлобленном лице Ивана.

— Где сын?

— Иван, бога побойся! Не тебе ли я, когда ты был вот таким, подарил валенки? И не твоей ли сестренке дал шубейку? И не твоему ли отцу простил сто рублей?

Ивана словно кто ударил в глаз.

— Ах ты, ябеда проклятая! А кто судом оттягал у нас последнюю корову? Перед кем мать в ногах валялась?

В это время Иван увидал дым, поваливший от барского дома.

— Що воны роблять! Свое добро гублять! — возмущенно воскликнул он. — Сказылись! Повартуйте, а я зараз, — и он побежал к дому.

— Бери его! — обратился один солдат к другому. — Ждать нечего!

— Братцы! Спасите! Не буду больше... Все отдам... Братцы...

— Поздно, кукушечка, закуковала!

Его схватили и понесли. Он раскачивался на руках, и вдруг, в эту страшную минуту, старику припомнилось, как его, лет сорок назад, на свадьбе, вот так подняли на руки и понесли, и кричали «ура» пьяными глотками... И еще... когда-то он любил играть на арфе... И к нему тайно приходила Маруся...

Несли его очень долго, и если бы не молчание, можно было подумать, что ничего не случилось... Просто, он устал и его несут сильные люди...

От реки потянуло сыростью. Старика опустили на землю. Он увидел в лунном свете сруб, забитый бревнами. На горке из-за деревьев показались зеленожелтые клубы дыма от горевшей соломы. Запахло гарью: так пахло весной, когда Игнатий сжигал кучи листьев...

«Все кончено...» — подумал старик и удивился, что сейчас не было никакой жалости к добру, которое горело, а только страстная жалость к самому себе, страстное, беспредельное желание жить...