Ее звали Клодия – ужас Фирапонты. При встрече ее называли госпожой-благодетельницей, за глаза – потрошительницей, а в самых сокровенных мыслях желали подохнуть поскорее. Эту наивную мечту уже много лет лелеял каждый житель Фирапонты, под страхом расправы пытаясь загнать такую мысль на самое дно собственного разума, чтобы не разузнали, не пронюхали, не донесли…

Слава небу, последнее время госпожа-благодетельница редко выбиралась из шикарного дома в Пане – торговом поселении – самом крупном в этой малонаселенной местности. Люди смогли вздохнуть спокойнее – отсутствие бессмертной колдуньи с ее свитой на улицах было однозначно добрым знаком, хотя, добрым ли? Ведь обычно, когда Клодия так надолго исчезала в своей норе, это становилось предзнаменованием скорых расправ и изуверств.

И все же то утро в Пане выдалось спокойным для рядовых жителей, и совершенно невыносимым для обслуги дома Клодии.

В то утро добрая половина служанок и слуг сменили цвет своих волос на серебряно-белый. Это произошло, когда по открытой галерее жилого этажа прогремел голос госпожи-благодетельницы:

– Кто посмел?! Я спрашиваю, кто посмел это вытворить?! Повариху ко мне, быстро! Живо!

Тучная, неповоротливая повариха, услышав пронзительный крик, позеленела лицом и, кажется, в тот же миг скинула половину своего веса. На дрожащих, подкашивающихся ногах она поплелась на открытую веранду, где изволила завтракать Клодия.

Хозяйка уже ждала с недовольной миной на капризном лице. Глаза ее были прикрыты от солнца полями плетеной по апарской моде шляпы, и это позволило бедной поварихе удержаться и не упасть бездыханной – единственного взгляда в жуткие глаза хозяйки вполне хватило бы для такого исхода дела.

– Посмотри сюда! Что это за дрянь в моей тарелке? – Клодия многозначительно ткнула пальцем в перламутровое блюдо.

Посреди блюда возилось что-то белое. Пока повариха таращила глаза, пытаясь разлепить ссохшиеся губы, голос подал сосед Клодии – высокий широкоплечий молодец, про таких обычно говорят кровь с молоком.

– Чего ты завелась, это же просто рис! – заулыбался он, скаля ровные ряды белых широких зубов.

– Просто рис? – зверея, сорвалась на него Клодия. – Это опарыш, Шайя – придурок!

Услышав свое имя и приуроченное к нему оскорбление, громила насупился с глупым видом обиженного ребенка и замолчал.

– Какого демона в моей тарелке с завтраком делает опарыш?! – колдунья вновь напустилась на бедную повариху.

Та, хоть и стояла ни жива ни мертва, все же сумела как-то выдавить из себя, пропищать:

– Я не знаю, госпожа – рис был наилучший, и я перебрала его лично трижды зернышко к зернышку, и перемыла…

– Не лги мне, тварь! Отвечай, чья это шутка!

– Шутка! Ха-ха! Какая смешная шутка! – тут же расплылся в улыбке здоровяк, за что получил от взбешенной Клодии очередную порцию оскорблений:

– Заткнись, Шайя! Еще одно тупое словечко, и я вышвырну тебя за перила!

– Угомонись уже, а? – еще один голос, невозмутимый и спокойный раздался из-под раскинутого невдалеке от стола зонта. Там на плетеном из белого ротанга лежаке потягивалась худая остроносая брюнетка с белоснежной, алебастровой кожей, которую она прятала в тени от палящих солнечных лучей. – Ты что, не видишь – толстуха не врет. И не ори на Шайю, он потом будет ныть, что голова болит.

– Вижу, – зло протянула Клодия, приподнимая шляпу и оглядываясь на спокойную брюнетку. – Но скажи-ка мне, Бернадет, какого рогатого демона в моем завтраке делает опарыш? А Шайя меня уже достал своей болтовней. Встревал бы хоть по делу.

– Ты же знаешь, что он последнее время… – брюнетка красноречиво покрутила у виска рукой, – сдал совсем что-то. Голова у него, что худое ведро…

– Отличная шутка! – услышав свое имя, в очередной раз повторил здоровяк и громко расхохотался.

– Да уж, – осаженная спокойным голосом Бернадет, Клодия немного умерила пыл, но для порядка решила продолжить разбирательство. – Между прочим, это ты, должна заботиться о моей безопасности! Если повариха не причем, кто тогда подложил мне эту гадость?

Взяв в руки тонкую острую вилку, колдунья кровожадно раздавила ей опарыша и принялась наблюдать, как бьются в агонии две разорванные половинки.

– Какая разница? Жара. Мухи летают кругом. Он же не отравленный, этот опарыш? Да, Шайя?

Громила радостно заулыбался, но, опасливо покосившись на Клодию, смеяться больше не рискнул.

– А я его жрать и не собираюсь, – грубо ответила хозяйка дома и, подхватив тарелку, швырнула ее за перила террасы.

Бернадет внимательно отследила полет, лениво зевнула и вновь потянулась. Ее тело казалось невероятно длинным, а в лице имелось что-то змеиное, какая-то хищная натянутость, готовность броситься в любой миг, прикрывшись сперва маской расслабленного безразличия. Одежду она носила мужскую, черную. Легкий доспех не снимала даже ночью, благо, никаким любовникам не приходилось его снимать – мужчины Бернадет не интересовали. Женщины тоже. Кроме оружия, еды и сна ее вообще не интересовало ничего…

Немного успокоившись, Клодия вновь перевела взгляд на повариху. Та замерла, читая про себя все мыслимые и немыслимые молитвы с одной лишь просьбой – дожить до того момента, когда ее наконец отпустят с роковой террасы. Колдунья же не торопилась, перебирая в уме наказания, такие, чтобы были побольнее и поунизительнее, но из рабочего строя не выбили. Клодии нравилась поварихина стряпня, и менять ее на иную она пока не планировала.

Счастливый момент наконец настал. К господскому столу взмыленный и бледный без предупреждения ввалился сотник личной гвардии колдуньи. Заикаясь, он начал вещать что-то неразборчивое, закончив весь сказанный сумбур решившей все фразой.