— Спрашивай, конечно.

У нее было странное ощущение, словно он знает, о чем именно она хочет спросить. И даже теперь, когда пришло время, она не была уверена, что сможет произнести слова сквозь сердечную боль и сжатое горло.

— И пожалуйста, — попросила она, — скажите мне на этот раз правду. — Она заметила искорку боли в его глазах.

— Я всегда говорил правду.

Действительно? Наверное, он просто не понимал, что произошло. Она посмотрела ему прямо в глаза:

— Вы винили меня в смерти мамы Марианн? — Он сначала удивился, потом огорчился. — Только не отвечайте, пожалуйста, пока не подумаете.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Прошло достаточно времени, и Абра уже подумала, не пора ли ей уходить. Она была готова подняться, когда он вздохнул и заговорил слабым голосом:

— Не сознательно. — Он посмотрел ей в глаза, ничего не утаивая. — Хотя понимаю, почему ты могла так подумать. Я настолько погрузился в скорбь, что совсем не мог думать о нуждах других, только о своих собственных. — Он зажал ладони между коленями и пристально смотрел на нее. — И самое мое страшное испытание связано с тобой. Я не хотел тебя отдавать. Но Господь дал мне отчетливо понять, что именно этого Он требует от меня. Меня могли вызвать в любое время дня и ночи, а Джошуа был еще мальчишкой. Я не мог взвалить на него такую ответственность. Однажды я уже отверг путь, который мне предлагал Господь, а потом пришлось за это расплачиваться.

— Вы пытались мне это объяснить.

— Но что может понять ребенок пяти лет? — Его лицо осветилось. — Я знаю, что обидел тебя, но это не все, в чем я должен признаться, Абра. — Девушка сцепила руки и ждала. — Когда я нашел тебя и спас, я полюбил тебя, словно ты моя кровь и плоть. Не только Марианн хотела взять тебя в нашу семью. Хотя я знал, что этого делать нельзя. Марианн перенесла в детстве ревматическую лихорадку, и это ослабило ее сердце. Рождение Джошуа было для нее большим испытанием, врач не советовал нам иметь еще детей. Но моя жена всегда мечтала о маленькой девочке. И ты стала ответом на ее молитвы и нежданным подарком для меня. — Он медленно прислонился к спинке кресла, словно устал. — Будь я сильнее — или менее эгоистичным, — я бы выстоял. Мы оба осознавали риск, но я так хотел, чтобы она была счастлива. С тех пор я множество раз сожалел, что не отдал тебя Питеру и Присцилле с самого начала.

— Что вы имеете в виду под самым началом?

— Питер и Присцилла пришли в больницу сразу, как я тебя нашел. Они хотели тебя удочерить. А мне не хватило твердости или смелости забрать тебя у Марианн.

— Они хотели меня взять?

— Да. С самого начала, Абра. Я не думал о возможных последствиях моего решения, пока не умерла Марианн, и тогда я все понял. Я не мог нормально растить тебя один. И у меня не было денег, чтобы кого-то нанять ухаживать за тобой. Я так часто отсутствовал дома. Тебе только исполнилось пять, и ты оплакивала единственную мать, которую знала, я же не мог быть с тобой. Питер и Присцилла много мне помогали с тобой после смерти Марианн, Пенни любила тебя как сестру, а я знал, чего хочет Господь. Я отвел тебя к ним в дом, и мое сердце разбилось. Я видел, что ты не понимаешь, что происходит. Слышал, что ты замкнулась. После этого ты стала другим ребенком. Я пытался облегчить тебе жизнь, заходил так часто, как мог. Я продолжал надеяться, что ты сможешь привыкнуть. Наконец Питеру пришлось сказать мне, чтобы я не приходил. Мои частые визиты все только портили. — Он печально улыбнулся. — Ты не могла привязаться к ним, пока я был рядом. Я осознал свой эгоизм и перестал приходить.

Кусочки прошлого сложились в целую картину.

— Поэтому мы начали ходить в другую церковь.

— Верно. Мы все согласились, что так будет лучше. — Пастор Зик покачал головой, весь его вид выражал сожаление. — Или, во всяком случае, надеялись на это. Пенни благодаря этому стала приветливее, но ты еще больше закрылась. Любая перемена приносила больше вреда, чем пользы. Ты старалась стать совершенной, чтобы угодить другим. На это было больно смотреть. А я чувствовал себя беспомощным. Мне оставалось только молиться. Не было ни дня, когда бы я не возносил молитвы за тебя, и не по одному разу.

Абра почувствовала, как кулак, сдавивший ее сердце, разжимается, и сердце открывается навстречу пастору.

— Я видела, как вы стояли у калитки каждый вечер. Я так хотела, чтобы вы зашли, позвонили в колокольчик и забрали меня домой…

На его глаза набежали слезы.

— Ты находилась дома. И сейчас ты дома. — Он протянул к ней руки ладонями вверх. — Я прошу у тебя прощения.

Она положила на них свои руки:

— Как вы простили меня, так и я вас прощаю. — Она вспомнила, как сильно он скорбел по Марианн, и давно уже знала, что ее холодность ранила его. — Это правда. Марианн ведь могла прожить дольше, если бы я не вошла в вашу жизнь?

— Нет. Я сам долго бился над этим вопросом, пока Господь не напомнил мне, что Он знает, сколько волос у нас на голове. И знает, сколько отвел нам времени. Те пять лет, что ты провела с нами, были радостью для Марианн. — Он поцеловал ее правую руку. — И для меня. — Он поцеловал левую. — И для Джошуа. — Когда он снова поднял голову, на его губах играла ласковая улыбка. — Господь держит будущее в Своих руках. — Он накрыл ладонями обе ее руки: — Еще есть вопросы?

Абра снова могла дышать.

— Возможно, но сейчас ничего не приходит в голову. — Он отпустил ее руки, и девушка поднялась со вздохом облегчения: — Спасибо вам.

— Обращайся в любое время. — Он обнял ее за плечи и повел к выходу. — Мои двери всегда открыты для тебя.

Абра развернулась, встала на цыпочки и поцеловала его в щеку:

— Я люблю вас. Папа.

— Я уже много лет не слышал от тебя этих слов. — Снова на его глаза навернулись слезы. — Я тоже люблю тебя.

Она открыла дверь и чуть не столкнулась со Сьюзен Уэллс, которая, удивившись, поспешила отскочить. Она заволновалась и пробормотала извинения. Потом перевела взгляд с Абры на пастора и покраснела.