— Ты собираешься сказать Лотнеру?

Я делаю паузу, будто задумавшись над ответом, но здесь не о чем размышлять.

— Да.

— Когда?

— Когда вернусь домой. Поменяю билеты и полечу в Пало-Альто вместо того, чтобы ехать в Иллинойс. Лотнер должен узнать это раньше папы. Но я не хочу говорить ему об этом по телефону. Такое нужно сообщить при личной встрече.

— Сидни... всё будет... — Эйвери не может закончить фразу.

Это наше негласное «никакого вранья» правило. Она не может сказать мне, что всё будет хорошо, и я не могу ей ответить, что буду в порядке. Поэтому мы говорим друг другу единственную вещь, которую знаем наверняка.

— Я всегда с тобой, Сидни, и... я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, Эйв.

25 июля 2010 г.

Мой список дел, которые нужно сделать в Париже и умереть, это просто шутка какая-то. Прошло три недели, и я уже не помню те ощущения, когда покупаешь билеты на круиз по Сене, наблюдая за тем, как медленно оживают памятники в свете заходящего солнца.

Ощущение холодной плитки под коленями, отголоски тяжести в животе, призрачное отражение в зеркале, и эти чёртовы положительные тесты. Вот что въелось мне в голову. Конечно же, воспоминания заполнены благодаря фотографиям, но мне так же кажется, что они сделаны кем-то другим, потому что я не помню, как была в тех местах.

Двенадцатичасовой перелёт на Западное Побережье изнуряющий, особенно в заполненном самолёте с пакетом для тошноты в руках, в случае, если туалет будет занят. Если убрать желание сбежать от клаустрофобии, которая кажется заразной, я не спешу... никуда. Впервые за всю свою жизнь у меня нет никакого направления. Где я буду жить через неделю... месяц... год? Какую я найду работу с дипломом бакалавра по истории искусств, да ещё и с ребёнком в придачу? Как на это отреагирует мой отец? Как отреагирует Лотнер?

Лотнер. Внутри меня пустота от того, как сильно я по нему скучаю. Время не облегчает боль. Оно её приумножает. На компьютере у меня включено слайдшоу из его фотографий под аккомпанемент Питера Габриеля, чей голос напоминает мне, какой целой я себя чувствую, глядя в глаза Лотнера. Эту песню я проигрываю, по меньшей мере, сотню раз. Мозг говорит мне забыть, но сердце не позволяет. Уже почти месяц, как я видела в последний раз его лицо, слышала его голос, чувствовала его прикосновения. Никаких звонков или сообщений, с вопросом, как дела у папы, или в Париже, или у меня. В тот день, когда я уезжаю, в какой-то момент я чувствую, будто что-то ломается внутри меня, будто я умираю. Это моё сердце. И оно не грохочет, как когда он кричит на меня, это совсем не то ужасное чувство стыда от того, что я не верю ему, это чувство появляется, когда Лотнер меня отпускает. Связь между нами уничтожена... разорвана.

Сердце так стучит в груди, что меня тошнит ещё сильнее. Я выхожу из такси и вижу чёрный припаркованный «ФоРаннер». Он дома. Сейчас начало десятого, вечер, воздух на улице немного влажный. Затащив свой чемодан в здание, на трясущихся ногах я поднимаюсь по ступенькам в квартиру Лотнера. Сердце бьётся так, что его ритм отдаётся у меня в ушах. Сделав последний успокаивающий вдох, я пытаюсь отодвинуть на задний план бушевание у меня в желудке.

— Всё или ничего, — шепчу я и стучу в дверь.

Никакого ответа не следует.

Я снова стучу, на этот раз сильнее. Я стою, заламывая руки и закусив щеку изнутри. И когда я уже начала уходить, дверь открывается.

Лотнер занимается со мной любовью в первый раз, ленивые вечера у бассейна и на пляже. Цветы, чай и пакеты с выпечкой, которые ожидают меня у входа. Голубые ирисы. Губы, прижатые к моей коже. Презервативы. Слёзы. Исчезающий свет задних фар.

— Клэр, — имя будто вылетает прямо из лёгких вместе с последний вздохом.

Её холодные глаза и безжалостная улыбка проходятся прямо сквозь меня, но именно её влажные волосы и голое тело, завёрнутое в одно полотенце, кромсают все до единой частички моей души.

— Ты опоздала... Саманта? Да? — она поправляет полотенце, затягивая его потуже вокруг груди.

Если бы я могла двигаться, то физически стёрла бы эту самодовольную ухмылку с её лица. Лицемерная дрянь знает, как меня зовут, но я не могу сказать ей об этом. Потому что не могу произнести ни слова. Крекеры, которые я съела в аэропорту, собираются выйти наружу. Развернувшись, я бегу вниз по лестнице, вылетаю из здания и мчусь к кустам.

— Боже! — плачу я, а мой желудок продолжает сокращаться до тех пор, пока не остались одни позывы.

Жесткий бетон впивается мне в колени, когда я падаю на тротуар, задыхаясь и рыдая. Я сломлена.

— Почему... почему... почему, — плачу я, обняв себя руками.

Я не могу дышать. Лёгкие будто не слушаются меня из-за рыданий.

Я кашляю, задыхаюсь, меня тошнит.

— Вы в порядке, мисс?

Я поднимаю голову, чтобы встретиться с взглядом, в котором плескается огромное количество жалости. Молодая женщина, возможно, моего возраста, кладёт мне руку на плечо.