Разговор продолжается минут пятнадцать-двадцать, а у бойцов совсем иное настроение. А комиссар пробирается в другой взвод, в другую роту. Где короткими перебежками, где ползком, под свист пуль. Не привыкать к этому комиссару: его ждут всюду.

Перед встречей с Чернушкиным мы в редакции «Гвардейца» получили письмо замполитрука Б. Мартынова. Вот что он рассказывал 6 своем комиссаре.

«Нет уголка, куда бы он не загляну. Нет вопроса, которому бы он не уделил внимания. Его простые, доходчивые слова вливают новые силы и энергию в сердца бойцов… Каждое посещение комиссара приносит нам что-то новое, ободряющее. Слово комиссара, которого все любят и уважают, зажигает бойцов еще большей ненавистью к врагу, еще большей решимостью беспощадно громить немецко-фашистских захватчиков».

Это письмо Бориса Мартынова мы опубликовали под заголовком «Комиссар-агитатор».

…С Чернушкиным я провел остаток дня. О многом переговорили за эти часы. Я как бы окунулся в жизнь батальона, непосредственно почувствовал, как и чем он живет.

Когда стало смеркаться, попросил Николая проводить меня к подполковнику Семашко, с которым давненько не виделся. В довольно просторной землянке находился и батальонный комиссар Ковтун.

— Старший политрук! Какими путями? — восторженно встретил подполковник. — Не забыл нас…

— Сто одиннадцатый, товарищ подполковник, для меня родной.

— Один?

— Чернушкин привел. С ним бродили тут.

— Ваш с Медведевым протеже… Где же он?

— Звал зайти к вам, да стесняется.

— Это же Чернушкин!

— Как он воюет? — я повернулся к Ковтуну.

— Как воюет? — переспросил Василий Михайлович. — Побольше бы таких комиссаров! Доберешься до штаба батальона: «Где Чернушкин?» А тебе отвечают: «В такой-то роте, в таком-то взводе…». На месте не сидит и все знает. Все время с бойцами. Только лезет часто куда не следует, будто его ни пуля, ни осколок не достанут…

— Ты думаешь, что мы с тобой здесь, под накатами жердей, в такой уж безопасности? — вмешался Семашко. — Прилетит какая-нибудь дура, разроет все, и от нас ничего не останется. А Чернушкин мне нравится тем, что он на фронте, как на работе…. Спокоен, деловит, не теряется.

Мне очень приятно было услышать такое о своем друге. Да, Чернушкин остался прежним. Сам себя не выгораживает, на глаза начальства не лезет, а делает то, что нужно делать комиссару батальона в боевой обстановке.

…И вот Николая Чернушкина нет.

Я сидел в своей землянке, вычитывал гранки завтрашнего номера «Гвардейца», когда из медсанбата пришла эта весть. А через несколько дней, побывав на правом берегу Дона, узнал, как это случилось.

…В ночь с 25 на 26 сентября было предпринято наступление на высоту 172,4, в котором должны были участвовать 1-й и 2-й батальоны 111-го полка и дивизионная рота разведки. Другие полки в это время демонстрировали наступление на своих участках, чтобы ввести в заблуждение противника.

Цель операции — занять высоту, как выгодный для обороны рубеж, и одновременно перехватить дорогу Сиротинская — Ближняя Перекопка, которую противник использовал для маневра своими силами, особенно техникой.

К шести часам утра 2-й батальон с боем продвинулся на два километра вперед, а днем ворвался на высоту. Завязался ожесточенный бой.

Но где же 1-й батальон? Поддержи он сейчас своего соседа, и успех обеспечен. Однако приходится из последних сил сдерживать контратаки врага.

А 1-й батальон, которым после ранения капитана Суховеева командовал лейтенант Астахов, только вышел из пункта сосредоточения и сбился с пути. Всю ночь плутал и к рассвету оказался в трех километрах правее 2-го батальона. Будь Астахов более сообразительным и предприимчивым, он мог бы исправить свою ошибку и существенно помочь товарищам. Но этого не случилось. И вся тяжесть операции легла на плечи батальона Чернушкина.

Немцы между тем разведали, какие силы наступают на высоту, подтянули туда три батальона пехоты, артиллерию и контратаковали.

Бой продолжался весь день. Он шел с переменным успехом, потому что гвардейцы, зацепившись за оборонительный рубеж противника на высоте, сразу же использовали его для отражения немецких контратак. Не раз сами поднимались врукопашную. Но силы были неравными. Чернушкин находился в траншее рядом с пулеметчиком, когда немцы предприняли очередную контратаку. Вражеские солдаты, как подкошенные, падали от пулеметных очередей. Вдруг пулемет умолк. Николай уложил безжизненное тело младшего сержанта на дно траншеи, крикнул: «Санитар, сюда!» — и сам лег за пулемет.

Не раз бывало так. Бойцы с гордостью говорили: «Если комиссар за пулеметом, фрицу несдобровать!..» И сейчас он скосил не один десяток гитлеровцев. Но тут достала его вражеская пуля. Не выпуская из рук оружия, комиссар осел с ним в траншею…

На фронте можно привыкнуть ко многому. Можно даже потерять ощущение страха, опасности. Но привыкнуть к такому трудно… Многих мы потеряли за эти дни, недели. Но так тяжело я еще не переживал гибель никого. Такой уж это был человек — Николай Чернушкин!