Никифоров пожевал губами, в свою очередь бросил на меня взгляд - почти враждебный, как мне показалось.

Буркнул:

– Хорошего?

– Хорошего.

– На это время надо.

– Нет времени, родной ты мой. Сам ведь знаешь.

– Вечно у тебя так... Ладно. Заниматься с ним буду сам, - подвёл Никифоров черту.
– Подготовлю, как смогу. И всё же...

– Что?

– Больно ты гонишь коней, полковник, - хмуро бросил старый летун.
– Больно гонишь.

Пожал плечами, недовольно дёрнул головой и двинулся к выходу с площадки.

2.

В казарме меня поджидал сержант Грим.

– Ну?
– спросил он угрожающе.

Достача. Ему-то как объяснишь? А объяснить надо - нравы в казарме простые, непоняток там не любят.

– Буду работать по индивидуальной программе, - выложил я.
– Сегодня уже симбионта поставили. И даже летал с инструктором.

– Ну?

– Что "ну"?
– отозвался я угрюмо.
– Если эта их программа сработает, пойду на Варвур раньше срока. Большая радость, понимаете ли.

– Ты мне не "чтокай"!
– надвинулся сержант.
– Что скажут, то и будешь делать! Умник. А почему тобой полковник заинтересовался?

– Ему медики доложили. У меня какая-то там кривая нетипичная, и ещё нет эффекта... забыл, как его... в общем, феномен.

– И о чем вы разговаривали?

– Товарищ сержант, - сказал я устало.
– Я ж штрафник. Станет полковник со мной разговаривать? Ну, про здоровье спросил, для порядка. А вообще-то, я так понял, он просто посмотреть на меня хотел.

– Ну-ну, - кивнул Грим.
– Ладно. Но ты гляди, Джалис. А то я тебе эту твою кривую быстро выпрямлю.

– Так точно, - буркнул я вслед уходящему сержанту.

***

Из-за всех перипетий этого дня я опоздал на обед, а вот до ужина было ещё далеко. И из привычного учебного графика меня, вроде, выдернули - а новых указаний пока не дали. Давненько я не оказывался вот так предоставлен сам себе. Однако стоит позволить заметить это сержанту - и праздник быстро кончится. Поэтому я торопливо пошебуршил в тумбочке (вдруг завалился кусочек хлеба), ничего не нашёл - и поспешил убраться из казармы, соврав на посту, что заработал лишний час ОФП. Мне поверили - в основном потому, что дополнительное время "общей физической подготовки" служило обычно наказанием. И на дорожку меня пропустили без слов. Конечно, стоять или просто прогуливаться по ней было нельзя - заметят - и я побежал, легко, не напрягаясь, с удовольствием вдыхая влажный солёный воздух. Вскоре заморосил мелкий дождичек, умыл мне лицо, смочил волосы и одежду. Далеко внизу гремел и рокотал, обтёсывая каменные глыбы, океан. Со стороны обрыва, отделённого от дорожки примитивной оградой из проволочной сетки, налетал порывистый ветер. Иногда я на бегу поднимал голову и ловил губами прохладные дождевые брызги.

На мысу я остановился. Здесь берег вдавался в океан острым углом, будто нос корабля, нависающий над таинственными глубинами; здесь я позволил себе отдохнуть - оперевшись ладонями на сетку, всматриваясь в затянутую водяной мглой даль. Когда дыхание успокоилось, я огляделся по сторонам - дорожка была пуста - присел на корточки и оторвал от шеи симбионта.

Интересный. Чёрный с проседью, словной подёрнутый инеем, нежно тронутый морозным узором. Довольно крупный и очень-очень мохнатый; длинные ворсинки робко вздрагивали, когда на них попадали капли воды, и тут же упруго выпрямлялись. Красивый. Я легко погладил его пальцами.

– Что это ты там изучаешь?
– раздался голос.

Я вздрогнул, тут же вскочил, сжимая симбионта в кулаке. Как это я не заметил бегуна? Засмотрелся, болван.

– Джалис, - сказал бегун, поправляя капюшон куртки-дождевика.
– Ну конечно. Почему я не удивлён?

А вот я удивился, узнав Никифорова. Как-то не представлял я себе старшего лётного инструктора бегающим кросс. И зря, по-видимому.

– Ну, что у тебя там?
– ворчливо поинтересовался летун.
– В кулаке-то? Покажи.

Помявшись секунду, я протянул ему симбионта на раскрытой ладони.

– Снял, значит, - покивал Никифоров.
– Любуешься. А ведь говорил, сегодня только поставили, нет?

– Так точно, товарищ майор. Но не в первый раз.

– Я уж понял, - снова кивнул он.
– Ну, покажи поближе.

Никифоров взял гусеничку с моей ладони, пересадил на свою, поднёс к глазам, рассматривая то так, то этак. И вдруг сказал: