В узком пространстве кабины развернулось добавочное сидение - тесное, с невысокой спинкой, но снабжённое упором для шеи.

– Располагайся, нейродрайвер, - усмехнулся майор, нажатием кнопки регулируя высоту упора.
– Вот так, ага... Теперь я тебя пристегну. Руки тоже, а ты как думал? Чтоб не тянулся к пульту с перепугу. Если ты нейродрайвер, руки тебе без надобности. А если лист дрожащий - тогда тем более. Тебе когда симбионта поставили?

– Сегодня.

– А, уроды, - кивнул Никифоров.
– Заранее не могли? Всегда всё в последний момент. Ну, мне плевать. Не понравится, что ты делаешь - оторву твою финтифлюшку напрочь, имей в виду.

– Только не торопитесь.

– А ну, язык-то придержи!
– грозно рявкнул майор.
– Ишь, умелец - языком молоть. Лично я удивлюсь, если ты вообще ещё подключишься. Значит, так. Я поднимаю машину и вывожу на высоту, а там - твоя очередь. Будешь долго копаться - я сажаю "стрекозу", и урок закончен. Для первого раза тебе - пролёт по прямой, вираж левый, вираж правый, и постарайся держать одну высоту. Понял?

– Я не первый раз летаю.

– Мне говорили, - равнодушно отозвался летун и пренебрежительно отмахнулся.

Правильно полковник Мосин его "твёрдым лбом" обозвал.

Словами не пронять, да? Ладно.

Я вошёл в слияние и запустил движок.

И тут же меня грубо оторвали от леталки.

– Это ещё что?
– прошипел Никифоров.
– У тебя со слухом плохо? Я тебе что сказал?

– Что поднимете машину сами, да, я помню, - зло выпалил я.
– Только это несерьёзно. Что я подключаться могу, вы уже видели. Задание ваше в нейродрайве и грудной младенец выполнит. Вы чего хотите - действительно меня проверить, или просто отделаться побыстрей?

Я ожидал взрыва. Но майор укоризненно покачал головой, хмыкнул - и спокойно, даже миролюбиво заметил:

– На старших по званию орать не рекомендуется, сынок. В твоём положении в особенности. Так значит, ты у нас борзый, да?

Никифоров потеребил губу, продолжил:

– Взлетать сам хочешь? И садиться сам? Нервишки, похоже, щупаешь у старого летуна?

Майор откинулся в кресле, демонстративно скрестил руки на груди и спросил:

– Ну, и чего тогда тянешь?

***

Я вошёл в слияние - и взмыл в воздух.

Вообще-то, так взлетать не полагалось - по спирали, почти вертикально ввинчиваясь в тугой упругий поток, на ходу горяча ещё не разогревшийся толком движок. Бедной "стрекозе" едва хватало для этого мощности; "крокодилу" не хватило бы точно - эти чемоданы на подобное не способны. И надо было чувствовать двигатель так, как чувствует его нейродрайвер, чтобы пройти точненько по грани возможностей леталки - и не выскочить за них.

Небо Чайки дождалось меня.

Оно не было гостеприимным, это небо - хмурое, пронизанное насквозь ветрами, швыряющими навстречу клочья облаков, рвущими обшивку, будто мясо с костей; я даже понял, почему старый летун дал мне для начала задание попроще - потому что само небо было непростым. Переполненное необузданной, бурлящей силой, оно играло ею, как великанский ребёнок, не сознающий своих возможностей; оно бесхитростно и беззаботно дарило свои каверзные ласки - не делая скидок для того, кто вступил с ним в игру. И с той же беззаботной лёгкостью это небо могло убить - не заметив пылинки, сорванной с волнующегося полотна бешеным штормовым порывом.

Дикое и яростное небо Чайки. Я уже любил его.

– Выше не лезь!
– заорал мне инструктор.

Почему обычно люди орут, разговаривая с тем, кто не может ответить? Я прекрасно услышал бы его и так.

– Аларм-систему видишь? Зелёные лучи - граница. Жёлтые - поднимешь тревогу, а к красным только сунься - и ты покойник. Испепелят раньше, чем икнуть успеешь.

Конечно, я их "видел", эти лучи. Узда, наброшенная на небо - и легкомысленно им не замечаемая. Я сделал красивую "горку" и оставил лучи за спиной. Хоть не так мозолят глаза.

Шквал в лоб - норовит задрать нос, опрокинуть. Э, не пойдёт, приятель. Выравниваюсь, закладываю вираж - теперь ты мне поможешь, ветер. Он послушно подставляет упругую спину. Вираж выходит - хоть по циркулю обводи.

– Недурно, - бормочет себе под нос Никифоров.

Надо полагать, он думает, я его не слышу?

Хитрован старый. Ну, погоди.

Я ловлю потоки ветра, я чувствую их всем телом, умываюсь ими. Так поступают птицы - нужно всего лишь не бороться со стихией, а слиться с ней. Я выписываю все фигуры высшего пилотажа, какие могу припомнить, со злорадством подмечая, как руки инструктора нет-нет, да и дёргаются к пульту; я просто резвлюсь в небе - боже, как же мне его не хватало!
– я пью его и не могу напиться, не могу насытиться никак. Этим ветром. Этим воздухом. Этой свободой.