– Не лезь под грозовой фронт!
– кричит майор, возвращая меня к себе.
– Курс два-пять-ноль и снижайся, уходи на девяносто фаров.

Вот с цифрами мне непривычно. С трудом соображаю, где у меня курс два-пять-ноль. Впереди, совсем близко, бьёт молния - ярко-голубая, разветвлённая трезубцем, ослепительная.

– Остолоп!
– орёт Никифоров.
– Кто тебя учил, куда ты сунешься? Два-пять-ноль, я сказал!

Нахожу нужный курс, выворачиваю. Компенсирую боковой порыв. Неудобное направление, однако. Удираю вниз, оставляя на хвосте клубящуюся грозу.

– Два-пять-пять и снижайся на пятьдесят.

Уже вижу наш остров. Неужели все?

– Доверни на два-пять-семь и заходи на посадку.

Доворачиваю, снижаюсь. Чувствую, что не могу - просто не могу садиться, не могу вот прямо сейчас, сию минуту остаться снова без неба; я должен отыграть себе ещё хоть сколько-то секунд.

И я сваливаю машину в пике.

– Охренел?!
– вопит инструктор.

Я понимаю, почему он нервничает. Высоты-то уже нет почти. И он не может сейчас выдрать меня из слияния - просто не успеет перехватить управление и вытащить леталку. С другим инструктором я бы на такое, может, и не отважился. Сдали бы нервишки - меня бы оторвал и сам угробился. Но Никифоров не должен. Если правда то, что о нем говорят. Если он не совсем ещё старик. Если я в нем не ошибся.

Он молчит. Всё понял и молчит. Молодец старикан, и плевать на его характер. Свой человек.

Я делаю "обратную петлю", выходя из пике брюхом кверху, едва не чиркая спиной по белым гребням волн; тащу наверх дрожащую от натуги машинку - умничка, "стрекоза"!
– завершаю петлю и ложусь на прежний курс.

– Ещё раз такое вытворишь - убью, - спокойно и внушительно доносит до меня Никифоров.
– Лучше уж я тебя сам, чем ты - нас обоих.

Ну, хоть не кричит уже.

***

Когда я посадил леталку и вышел из слияния, майор молчал ещё несколько минут. Я тоже не рисковал заговорить - так и сидел, спелёнутый, как младенец, в своём узком и жёстком кресле.

– Не знаю, кто тебя учил, - сказал наконец Никифоров.
– Только ты ведь не летаешь, парень. То, что ты делаешь - это не полет. Это шабаш ведьмовской, вот что. Истерика это.

И он потянулся отстёгивать ремни.

Мы вылезли из машины на твёрдую землю, и я благодарно похлопал по округлому боку "стрекозу", а потом осторожно потрогал симбионта у себя на шее.

Было бы обидно вдруг проснуться на борту тюремного транспортника.

Нет, это мне не снится. И Никифоров, старикан вздорный, врёт. Я летаю, и буду летать. Потому что я предназначен для этого.

Навстречу нам спешил Мосин, за ним поспевал капитан Диб. Надо полагать, в наблюдательном пункте сидели. Полковник лучился довольством. Неужели он действительно не был уверен?

– Что скажете, майор?
– с виду небрежно поинтересовался Мосин, подходя.
– Ваше мнение? Подготовим парнишку за три недели, а?

Судя по всему, в ответе он не сомневался.

– ...!
– отозвался Никифоров неожиданной нецензурщиной.
– Всё торопитесь, вам бы всё коней гнать! А будет ли толк?

– Так, - посерьёзнел полковник, нехорошо глянув на меня.
– Так. Он сам летел, или...

– Сам, - вздохнув, честно признал майор.

– С какого момента?

– С начала до конца.

– Так, блин, чего ж вам ещё?

– Я, блин, летунов привык готовить!
– набычившись, выдал старикан.

– Что-о?

– А то! Если вам нынче камикадзе понадобились, так ко мне не по адресу!

Какое-то мгновение мне казалось, что сейчас Мосин сделает что-нибудь очень неуставное - например, заедет костистым кулаком в упрямо выдвинутый подбородок майора, который иначе, пожалуй, было и не вправить.

Но полковник сдержался. Пожонглировал изогнутыми бровями - и вдруг расхохотался весело, дружески хлопнул Никифорова по плечу.

– Вот ты о чём, дружище. Ну, класс показать это я пацана попросил. Чтобы ты сразу увидел, что он может. Ты, Константиныч, меня первый день, что ли, знаешь? Люблю прихвастнуть, товар лицом, так сказать. А камикадзе мне без надобности, как и всегда. Летуна хорошего сможешь из него сделать?