Надо уметь отступать, когда сделано всё от тебя зависящее; я не умел никогда, и это частенько подводило меня в жизни. И - я так и не научился этому искусству.

Медленно-медленно, очень нежно я стал опускать нос леталки - почти без тяги, всей кожей чувствуя под собой непривычную пустоту. Пустоту, неспособную удержать неподвижную машину - ни по каким законам.

Я, нейродрайвер, гордившийся тем, что понимаю леталку лучше, чем собственное тело, твёрдо знал - то, что я делаю сейчас, завершится беспомощным падением в пропасть. И всё же зачем-то продолжал делать это.

Может быть, ради глупой веры в справедливость.

***

Я так напряжённо ждал мига, когда окончательно исчезнет призрачная опора под крыльями, что едва не пропустил момент, когда на скользкое, изогнутое крутой дугой ребро крыла прыгнул спецназовец. Это был отчаянный прыжок - почти без шансов на успех - но такие вещи всё же иногда вознаграждаются. Немыслимо изогнувшемуся в бешеном усилии телу помог порыв ветра - и парень, толкнувшись от крыла, кувыркнулся в люк, практически на лету цапанул за поручень карабин страховочного троса, заорал:

– Зацепился!

И тут же я добавил тяги, снова задирая нос.

Им не понадобилось, пожалуй, даже четырёх секунд - этим ребятам, которых я легкомысленно обозвал наземными крысами. Они справились - прыгая на крыло тройками, раненый в центре, страхующие по краям, толкаясь от плоскости тяжёлыми шипованными ботинками, втягивая себя в люк по тросам - слаженно, будто репетировали этот трюк всю жизнь.

Мой движок пережил эти дополнительные секунды.

Я тоже.

Когда последняя тройка оказалась на крыле, я саданул по расщелине прямой наводкой - помня о телах, оставленных там по моему указанию.

И плавно прибавил тяги.

А вот разворачиваться начал только тогда, когда все оказались внутри и я закрыл люк.

И тут же нырнул вниз, к спасительному руслу реки, серой извилистой лентой уводящему меня из этого проклятого места - хоть бы мне не видать его больше никогда.

– Летим, - без выражения сказал спецназовец, первым прыгнувший мне на крыло - капитан и командир группы, как я выяснил позже.

– Группа на борту, - просигналил я базе.
– Двое ранены. Принимайте.

Мне никто не ответил.

Наплевать.

Наверное, в тот момент я улыбался.

***

– Что это с ним?
– изумлённо и испуганно спросил вихрастый парень, и даже в слиянии меня неприятно резанул его испуг.
– Он живой вообще-то?

Они с капитаном стояли на пороге пилотской кабины, и речь шла обо мне.

Раненых, как смогли, разместили на полу в стрелковом отсеке; там же вщемились в тесные кресла ещё трое спецназовцев. А вот вихрастый с капитаном вошли в пилотскую - вошли и замерли на пороге, словно увидев призрак. Нет, я несправедлив к капитану. Замер вихрастый, заслонив и без того узкий проход.

– Жив, раз летим, - скупо бросил капитан, мягко подвигая вихрастого в сторону.

– А на вид, как вчерашний покойник.

– Нейродрайвер.

– Из этих, из штрафников, что ли?

– Он может нас слышать, между прочим, - заметил капитан задумчиво.

– Да вряд ли. Не похоже.

– Сядь в то кресло и помалкивай.

– Долететь бы ещё, блин, - пробормотал вихрастый, опускаясь на сиденье.
– Командир, а может, у него уже того, крыша отъехала?

– Может.

– И что делать?

– Заткнись и молись, - отрезал капитан, устраиваясь в штурманском кресле.

***

Из леталки я вышел последним. Вышел на своих ногах, хотя и двигался словно сквозь густую, вязкую патоку. Так бывает во сне: когда бежишь изо всех сил - и остаёшься на месте; пружинящий воздух замедляет движения, не пускает тебя, и чем сильнее ты рвёшься, тем прочней увязаешь в неосязаемом аморфном киселе.