Шрифт:
Раненых уже положили на носилки, над ними суетились медики. Комбат оживлённо обсуждал что-то с капитаном спецназовцев. Вообще вокруг было полно народу; я выделил обеспокоенное лицо Тараса, мрачное - Одноглазого, непонятно зачем припёршегося на поле.
– Джалис. Марш на губу, - бросил комбат через плечо спецназовца.
Ровно, не повышая голоса. И тут же продолжил разговор.
Я ответил:
– Есть.
Капитан оглянулся, подмигнул мне сочувствующе. На его чёрном от пыли и копоти лице весело сверкали белки глаз.
***
Когда я только разорвал слияние с замершей на площадке леталкой и у открытого люка началась суета, капитан задержался в кабине.
– Летун, помощь нужна?
– спросил он.
Я выдавил:
– Нет.
– Ребята перенервничали сегодня. Ты не в обиде?
– Нет.
– Ну, тогда я пошёл?
Я удивлённо поднял глаза. Он у меня спрашивает?
– Я не много понимаю в леталках, - тихо проговорил капитан.
– В нейродрайве - ещё меньше. Ты прости, если что не так. Но... В общем, спасибо тебе. И... Да. Спасибо.
Он помялся и вышел, а я так и не разобрался, что же он хотел сказать.
***
Навстречу мне шагнул Одноглазый. Пожевал губами.
– Псих, - изрек весомо.
– Правильно тебя народ с ходу-то определил. А я, дурак старый, колебался. Психом тебе и зваться.
Я бы пожал плечами. Но мне было настолько все равно, что я не сделал даже этого.
***
Кажется, мне что-то говорил Тарас. Я уже не слышал. Я шёл в звенящей тишине, и сделал ещё шагов с десяток, прежде чем серый бетон лётной площадки вдруг вздыбился подо мной, рванул навстречу, и уже вблизи я удивился, какой же он, оказывается, ноздреватый и неровный, и Тарас почему-то хватал меня за руки, отчаянно разевая рот в беззвучном крике, это выглядело беспомощно и смешно, но смеяться не хотелось, и я просто закрыл глаза.
6.
Когда я очнулся, первым, кого я увидел, опять был Тарас. Вокруг белели стены лазарета, я лежал на койке, а механик сидел возле меня на табурете, опустив голову, и выражение лица имел усталое и страдающее. Помню, в первый момент я даже подумал - что ещё случилось плохого, о чём я не знаю?
Я не шевельнулся, не издал ни звука, но Тарас вдруг резко поднял глаза - и наткнулся на мой взгляд.
– Данилка, - произнёс он неожиданно тонким голосом.
– Данилка. Ты... как, паря, а? Ты меня слышишь? Помнишь? Ты... моргни мне хотя б, что ли?
Губы не хотели меня слушаться, но я собрался с силами и сказал:
– Тарас.
– Ох, - эхом отозвался механик, и его губы, дрогнув, начали расползаться в неуверенной улыбке.
– Ох. Данилка?
– Я.
– Ф-ф-уу...
– выдохнул он шумно, улыбаясь уже неудержимо, широко и радостно.
– Я испугался даже, что мне показалось. Ну ты как, паря? Нормально, а? Ну, скажи ещё что-нибудь.
Отпущенное мной грубое ругательство из арсенала спецназовцев прозвучало в моих устах как-то неубедительно. Тарас, однако, расцвёл.
– Я и доктору говорил - с моим летуном все будет в порядке!
– заявил он с гордой уверенностью, которой совсем недавно и в помине не наблюдалось на его лице.
– Я и не сомневался.
– Вижу.
– А ты как думал. Ты... тебе, может, воды дать? Ещё чего?
– Только не "ещё чего", - выпалил я торопливо, с лёгким испугом припомнив Тарасовы неисчерпаемые запасы спирта. Слова давались уже легче.
– Воды - дай.
– Так я же не про то, - механик даже растерялся слегка, неловко нашарил трубку поилки.
– Тут медицина знаешь, как пасёт? Это - потом. Когда тебя выпустят.
– Выпустят?
– Выпишут, хотел я сказать.
Почудилась мне в его тоне нотка неестественности?
– Тарас, не финти.
– Да я...
– Говори как есть.
– Ох ты ж...
– Говори.