— С-страшно дядечка, — икнул от страха Петрок, чувствуя, как стали ледяными и неподвижными, словно каменные, его ноги.

— Не нужно бояться, — спокойно продолжал чужак, — не смотри на рыжего. Его давно предупреждали. Свой выбор он сделал, а теперь должен решить и ты.

— Что решить? — видя перед собой какие-то светящиеся дуги, едва смог вымолвить Петруха.

— Решить? — повторил незнакомец. — А решить одну простую штуку — ты-то сам, каков? Такая же шкура и проныра, как рыжий, или советский парень, который, несмотря на все трудности, остается человеком и слушается тех, кто …за своих. Только решать тебе, солдатик, надо сейчас же, не откладывая. Скоро, очень скоро сюда прибегут немцы, станут тебя спрашивать — видел ли ты кого-то здесь, или нет? Что ты им ответишь?

— Они будут искать вас? — догадался Петрок.

— Что ты им ответишь? — стоял на своем незнакомец. — Ну?

Петруха потихоньку начинал приходить в себя и, чувствуя, что судьба дает ему шанс на спасение от железных лап Клима, быстро сообразив, произнес:

— Скажу, что пришел в бытовку и нашел Леньку за печкой. Никого не видел.

— Как думаешь, солдатик, — глянул строго чужак, — немцам хватит такого ответа?

Петрок замотал головой.

— Верно, — подтвердил его догадку незнакомец, — тебя станут бить, крепко бить, парень, а еще пытать.

— Тоже мне новости, — смахнул внезапно выскочившую слезу Петруха, — разом больше побьют, разом меньше…

— Он тоже был в лагерях, — отозвался от входа Клим, — привезли…, кажется из Кёнигсберга. Верно, хлопче?

Петрок кивнул, удивляясь про себя рачительной перемене в голосе великана.

— Так что же, ты хочешь сказать, что сдюжишь? — спросил напрямую чужак.

— Меня целый год колотили и шпуляли уколами, дядечко, — вздохнул Петруха, — ничего, потерплю еще.

— Эх, солдатик, — заторопился незнакомец, — не пугаю я тебя, но гляди — развяжешь язык…, Климу-то ничего с того не будет, с него, что с гуся вода, не раз уж выворачивался, а вот тебе тогда прямая дорожка в яму. Слышишь, о чем толкую?

— Слышу, — опустил взгляд Петрок.

— Товарищ генерал, — дернулся «Топляк», — вроде, как собаки лают. Надо торопиться…

— Генерал? — вытянул чумазое лицо Петруха. — Вы… наш?

— Наш, солдатик, наш, — тихо ответил чужак.

— Н-наши уже тут? — юноша забегал глазами между Климом и тем, кого тот назвал «генерал». — А? Пришли?

— Придут еще, — заверил незнакомец и шагнул к выходу, — слышь, парень, придут! Надо еще маленько потерпеть, ну, бывай!

— Дядечко, — схватил Петруха его за рукав, — я буду терпеть! Сколько надо буду терпеть, только приведите их, наших. Расскажите им, как нам тут…

— Тише, ты что! — чужак, глядя с сочувствием на всполошившегося парнишку, медленно оторвал от своего рукава его худую, холодную руку. — Не шуми. Я знаю, каково вам, поверь. Ну, бывай же, эх ты, солдатик…

Они спешно юркнули за дверь. Петрок, пятясь назад, еще долго глядел на нее, пока не уперся ногами в скамейку. От удара дрогнул огонь лапы, и это заставило его очнуться. В парке действительно ясно слышался лай и резкие людские окрики. Юноша понял, что, как и говорил незнакомец, вот-вот в бытовку ворвутся немцы, а ждать их на скамейке было неправильно. Следовало сесть у ног Леньки, прижаться к ним и плакать, чтобы со стороны казалось, будто Петрок просто убит горем. Он не раз видел, как дети и старики делали нечто подобное на похоронах в Легедзино, и по его разумению, такое проявление горя выглядело крайне убедительно. Он тут же рухнул на колени и, слыша тяжелый топот кованых сапог возле порога, сам того не ожидая, залился горькими слезами…

В десять часов десять минут утра, десятого же марта! с посыльным от Грайте в объединенную группу Винклера пришла новость о том, что их командира в срочном порядке вызывают в Берлин. Разумеется, расспрашивать посыльного по какой причине не имело никакого смысла, поэтому оберштурмбанфюрер лишь уточнил у штабного унтера о своих дальнейших действиях.

— В одиннадцать часов пятнадцать минут, — чеканил слова посыльный, — вас будет ожидать самолет.

— То есть? Где он меня будет ожидать? — думая, что ослышался, спросил Винклер.

— Вы полетите с площадки «Вервольфа».

Оберштурмбанфюрер округлил глаза и едва сдержал эмоции:

— Может, еще и на самолете фюрера? — не без сарказма уточнил он.

Унтер не имел желания шутить:

— Самолет будет другой, — сухо ответил он, — за вами пребудет "Хейнкель" — 111.

— Не-111? — озадачился Винклер. — Но ведь моя группа со своим добром в него не поместится.

Унтер опустил взгляд:

— Группа с вами не полетит, она отправится в другое место.