Петруху отвели в санчасть, где тут же невысокая, крепкая и смешливая медсестра, которую все вокруг звали Нюрка, вручила ему котелок с борщом и большой сухарь черного хлеба:

— Ну что, белобрысый, — улыбаясь, потрепала она его по голове, — ой, горемыка, завшивел совсем. Ребята говорят, что тебя подпольщики притащили. Что, прямо из-под носа немцев? Как там, Гитлер, еще не сбежал? …Тебе сколько лет-то, белобрысый?

— Двадцать один, — захлебываясь горячей едой, едва смог произнести Петрок.

— Двадцать один? — удивилась Нюрка. — Выглядишь ты лет на семнадцать. Ну, ничего, глядишь, еще успеешь повоевать, хотя… Сколько тут осталось? Вон он, Берлин. Сейчас мы тебя покормим, отмоем, пострижем, и пойдешь ты, парень, с нашей второй гвардейской танковой бить Гитлера. Пойдешь, а, белобрысый?

— Ань, — собирая медицинскую сумку, заметила побледневшая доктор-лейтенант, — дай ты ему поесть спокойно. Собирайся уже, скоро начнется. …И не дразни попусту парня, не белобрысый он, присмотрись, — лейтенант, отложила в сторону сумку и вдруг заплакала, — седой он, Аня, седой!

Нюрка, вдруг осознав свою ошибку, медленно села на тюк с бельем. Ловя падающую с головы пилотку и, чувствуя рвущиеся наружу слезы, она тихо взвыла:

— Что ж эти суки…? — девушка заткнула себе рот перепачканной йодом пятерней и, глубоко вздохнув, закончила, — и за тебя, парень, и за мою мамку, и за Галиного брата с сестрой, сейчас за всех им влетит. Дави-и-ить гадов, как вшей, — зашипела она сквозь зубы, — вот ужо…, вот ужо…! Сейчас начнется…

И на самом деле началось! Дрогнула земля от дружного залпа пушек и все огромное пространство вокруг санчасти тут же затянуло едким, пороховым дымом. Туман не давал ему подниматься верх, держал у земли, а пушки все стреляли и стреляли. Ревели где-то на лесных дорогах танки, гудели в вышине самолеты, словно умирающий в своей берлоге, смертельно раненный медведь, стонал где-то за лесом Берлин.

Сытого Петруху усадили в кузов полуторки на тюки с бельем. Санчасть снималась с места, и отправлялась вслед за рвущейся к Тиргартену второй гвардейской танковой армией…

Армейское начальство вспомнило о Петрухе только первого мая вечером. Вторая гвардейская продолжала удерживать мост через Ландвер-канал, пропуская через него наступающие войска, и вела бои западнее парка. Убитых и раненных в течение дня было много, но к вечеру поток поступающих в приютившую Петруху санчасть, заметно спал. Доктора доделывали срочные операции, а санитары, в числе которых был теперь и Петрок, могли где-нибудь покемарить.

Вдруг ни с того, ни с сего в санчасть заглянул капитан из особого отдела армии. Санитарки и медсестры были с ним хорошо знакомы и обращались к нему по имени. Пили чай, вспоминали былое, и капитан не преминул снова поблагодарить девчат за собственную спасенную жизнь.

— Что ты, Толя, — скромно улыбаясь, ответила ему Галина Петухова, доктор, которая и вытащила с санитаром истекающего кровью офицера из под обстрела, — ничего особенного мы не сделали. Как говорит наш хирург Михаил Кузьмич: «это наша работа — спасать людей».

— Для вас ничего особенного, Галина, а для меня? Это ведь моя жизнь! Поэтому и благодарить не перестану. А что до работы, то, — капитан потянулся к планшету, но затем, отчего-то опустил руку, — я ведь и пришел к вам по делу.

— Понятно, по делу, — потягивая горячий чай из металлической кружки, кивнула доктор Нюрке, и та вышла в коридор, — вряд ли, — продолжила Галина, — капитан особого отдела, во время штурма Берлина, наведался бы в санчасть просто так, чайку попить.

— Война, Галина Михална, идет к концу, — начал издалека особист, — и тут, вот какая непростая штука получается. Двадцать девятого числа наши войска, выбивая немцев с заводов в Моабите, освободили более чем десять тысяч пленных, работавших там. Вдруг, кто-то невзначай заметил, что некоторые пленные ничуть не исхудали на тяжелой работе и сильно отличаются от остальных. Стали, разумеется выборочно, их проверять. И тут выясняется, что некоторые пленные — это немцы! Ни номерков на них нет лагерных, ни слова по-русски сказать не могут. Стали мы копать и выяснили, оказывается, фашисты, что охраняли заводы, чуя, что близится их последний час, убивали пленных, переодевались в их одежду, пытаясь таким образом сбежать из города.

— Ты это к чему? — не поняла Галина.

— К чему? — доставая сигарету и прикуривая, повторил ее вопрос особист. — А как тут поживает ваш, пленный, Галина Михална? Тот, которого привели подпольщики? Скажите, когда его мыли, стригли, когда переодевали, вы не обратили внимания, есть ли у него наколка с лагерным номером?

Доктор смерила капитана недобрым взглядом, но ответила сдержанно:

— Нам больше делать нечего, как подглядывать за Петькой. …Но …мы медики, и обязаны были осмотреть. …Нет у него наколки.

— Хор-р-р-рошо, — задумчиво выдохнул дым особист.

— А что хорошо? — отставила в сторону горячую кружку доктор. — Ты посмотри на него, Толя! Он весь синий от побоев…

— На войне, это не показатель, — парировал капитан, — зато не такой уж и тощий.

— На свиноферме у какой-то там фрау работал, — стала на защиту Петрухи Галина Михайловна и рассказала то, что слышала от него слышала, — ел со свиньями. Он и не скрывает, что не особо голодал.

— Сказать можно, что угодно, — размышлял вслух особист, — немецкий знает?