Утром 23 апреля в усадьбе стало известно о том, что погиб муж фрау Зельмы — господин Фридрих. Поездки в магазин не планировалось, поэтому Петрок спокойно занимался делами на свиноферме. Днем, придя на хоздвор для того, чтобы взять для запарки пару мешков муки грубого помола, он, укладывая тяжелую ношу на тачку, не заметил, как гомонившие во дворе работники, как-то разом стихли. Выкатив тяжелый груз на сырую брусчатку, ничего не подозревающий Петруха, как и все вокруг, замер на месте. На хоздвор, опираясь на знакомую многим палку, едва держась на ногах, шла пьяная и растрепанная фрау. Волосы липли к ее мокрому лицу, но госпожа даже не думала их поправлять. Тяжелый, безумный взгляд скользил по людям, словно искал кого-то:

— Vieh, Nein, ungewaschene, stinkende Schweine, — сорванным голосом произнесла она. — Ihr haben ihn getotet, meine Friedrich. Parasiten, meine Grube ist genug fur Euch alle! Klim! Klim, tote Sie alle!

Фрау безрезультатно звала «Топляка», шаря безумными глазами среди собравшихся и, вдруг, зацепившись взглядом за фигуру замершего с тачкой посреди двора Петрухи, набросилась на него с палкой:

— Du, du, Vieh, wirst mir fur alle Antworten!.

Приученный осторожно относиться к свиному корму и не ронять его на землю, юноша отпустил ручки тачки только тогда, когда у него закружилась голова, и лицо залило кровью.

Никто и не думал останавливать расходившуюся госпожу. Здесь, в цивилизованной Европе, за долгие столетия инквизиции людей приучили к тому, что казнь, это просто бесплатное и угодное богу, завораживающее зрелище. «Если бы господь противился этому, — считали трусливые зрители и их предки, — он просто не допустил бы подобного».

Фрау Шницлер продолжала бить несчастного Петруху даже, когда он перестал двигаться. Но именно тут явил себя бог! Неким чудесным образом орудие казни, палка, впитавшая в себя кровь ни одного десятка жертв, многие из которых расстались с жизнью, сломалась, развалившись на два одинаковых, остроконечных куска.

Бесновавшаяся госпожа, заметив это, отбросила одну половину в сторону, а второй попыталась проткнуть бесчувственное тело свинаря, но мокрое от крови дерево, как видно устав служить недобрым орудием, выскользнуло из рук фрау Зельмы и запуталось своим расщепленным концом в ее мокрых, растрепанных волосах. Со стороны это походило на какое-то колдовство, чем больше фрау старалась выпутать эту острую щепку из своих волос, тем больше та в них запутывалась. Наконец, совершенно обезумев от злости, вдова стала рвать из образовавшегося колтуна непослушное древко вместе с волосами. Вот тут-то, наконец, сердобольные женщины из наемных, подбежали к ревущей, словно раненная корова госпоже и, успокаивая ее, тетешкая и вздыхая, повели к усадьбе.

Оставшиеся на хоздворе люди озирались по сторонам. Никто из них не спешил броситься на помощь к окровавленному славянскому мальчишке. Да и надо ли? Не он первый, не он и последний. Странно было другое, сейчас не хватало чего-то такого, что появлялось всегда, при мало-мальски напряженной ситуации на территории усадьбы. Да, точно! Ни во дворе, ни у ворот не было ни одного солдата. Зато на парковых аллеях и на дороге, проходящей вдоль дома госпожи, двигались танки и другая бронетехника. Красноречиво переглядывающиеся берлинцы поняли — это не к добру.

И вдруг из-за угла появился Клим. Заметив распластавшееся у тачки, окровавленное тело, он побежал к нему, чуть не пританцовывая от радости. Было что-то звериное, леденящее душу, в том, как легко и с удовольствием забрасывал великан на плечо свою очередную жертву. Люди, глядя на это, чувствовали, как у них на загривках шевелились волосы. «Понес еще одного утопленника в свою навозную яму», — холодея от ужаса, думал каждый из них.

Проспавшейся госпоже о том, что Клим уволок труп свинаря к себе в яму, доложили только утром. Она вначале засуетилась, тут же велела послать кого-нибудь за палачом, но потом, поразмыслив, остановила посыльного. Голову овдовевшей племянницы Георга Августа Эдуарда а фон Шницлера вдруг занял другой важный вопрос: куда подевался караул от ее ворот? Поднявшись на второй этаж, она набрала номер приемной дядюшки и попросила соединить с ним. К счастью высокопоставленный родственник оказался на месте.

— Зельма, детка, — вместо приветствия начал успокаивать ее родственник, — пойми, это война. Ты знаешь, когда мне вчера сообщили о гибели Фридриха, я порывался тут же приехать к тебе, но задержали дела. Сейчас такое творится…

— Я вижу, что творится, — глядя в окно и гневно сжав тонкие губки, с трудом сдерживала себя вдова, — где мой караул? Или в случае гибели офицера, его жена перестает быть немкой?

— Милочка, — со вздохом ответил дядюшка Георг, — наверняка твой караул сейчас там, где и все солдаты фюрера.

— А где сейчас, интересно знать, все солдаты фюрера? — легкомысленно и с вызовом спросила Зельма.

Дядя Георг был намного благоразумнее взбалмошной племянницы. Он тихонько откашлялся и ответил:

— Они, детка, охраняют мир и покой Берлина.

— Я вижу, как они его охраняют, — вспылила его родственница и сказала то, о чем лучше было бы промолчать, — весь Тиргартен в руинах, а город! Во что превратился наш город?

— Зельма!!! — не сдержавшись, выкрикнул дядя, а подобное с ним случало очень редко. — Замолчи! …Иди лучше побей кого-нибудь, глупая девчонка…